Глава 8
Я резко обернулась. Темный Лорд уже переоделся в темно-серые, строгие брюки и рубашку. Он стоял, непринужденно прислонившись к косяку арки, сложив руки на груди, и наблюдал за сценой с живым интересом.
— Можно и так сказать, — осторожно отозвалась я, машинально сдувая упавшую на лоб прядь волос. Рука с поварешкой все еще была направлена на дрожащую кляксу.
— Вот и хорошо, — кивнул он, не меняя позы. — Хлюп, проводи нашу гостью в ее покои. И смотри без фокусов!
Клякса, услышав это, протестующе сжалась в плотный, дрожащий комок и издала противный, негодующий вопль, похожий на скрип мокрого целлофана. Но Лорд лишь еле слышно шикнул, как на непослушного щенка.
— Развею! — добавил он для пущей убедительности.
Вопль мгновенно стих. Хлюп сжался еще сильнее, явно обидевшись. Темный Лорд, не прощаясь, просто развернулся и снова скрылся в темноте коридора, оставив меня наедине с моим «провожатым».
Обиженная клякса медленно, нехотя соскользнула с ковровой дорожки на голый каменный пол. Она поползла, оставляя за собой на пыльной плитке более темную, влажную и слегка мерцающую полосу, как след от гигантской улитки.
Я шла следом, держа дистанцию, и вдруг меня осенило. Я посмотрела на влажный, чистый след на пыльном полу, потом на свою поварешку, а затем — на огромное окно, скрытое пыльной портьерой.
«Надо же, — подумала я, впервые с сегодняшнего утра почувствовав проблеск чисто научного интереса, — какой интересный очищающий эффект… А что, если… испытать это на пыльном окне?» Взгляд снова скользнул к двигающемуся впереди Хлюпу.
Впрочем, все научные изыскания насчет очищающих свойств Хлюпа я решила отложить на потом. Сейчас куда важнее было посмотреть, куда же меня, в конце концов, заселят. В сырую каморку под лестницей? В каземат? Мрачные прогнозы так и роились в голове.
Но мой недовольно мерцающий, тихо попискивающий провожатый, не стал спускаться туда, где могли скрываться катакомбы и подвалы. Он медленно, с каким-то булькающим усилием, пополз вверх по широкой каменной лестнице с резными, но покрытыми слоем пыли перилами, на второй этаж. Я осторожно последовала по его влажному, темному следу. С лестницы мы вышли в мрачный, как и все тут, коридор. Слабый свет едва пробивался из редких узких окон, затянутых паутиной. Стены были увешаны старинными портретами в тяжелых, местами потускневших позолоченных рамах. Лица на них казались неживыми.
Мы прошли лишь несколько шагов, как с ближайшего портрета раздалось шамканье. Старуха с лицом, похожим на печеное яблоко, и в кружевном чепце уставилась на меня выцветшими глаза:
— Какая симпатичная девочка… — проскрипела она, и ее голос, сухой, как осенние листья, заставил меня вздрогнуть и невольно крепче сжать поварешку.
Соседний портрет, изображавший сурового старика с орлиным носом и бакенбардами, недовольно поджал тонкие губы:
— Тоща, — буркнул он, словно пробуя слово на вкус и находя его неприятным.
— И одета, как оборванка! — поддержала статная дама в пышном кринолине и с высокомерно поднятым подбородком. Она окинула меня презрительным взглядом. — Ивар достоин лучшего.
Ее слова, словно сигнал, подхватили другие портреты. Голоса, то скрипучие, то гнусавые, то надменные, зазвучали хором из темных углов коридора, нарастая, как эхо в пещере:
— Лучшего!
— Лучшего!
— Лучшего!
От их пристальных, написанных, но невероятно живых и осуждающих взглядов по спине побежали мурашки. Стало неловко и душно. Они обсуждали меня, как неудачную покупку или, что было еще обиднее, как неудобную невесту, которую вот-вот выставят за дверь!
— Вы тут совсем обнаглели? — возмутилась я, не в силах сдержаться.