Глава 74

Нежность… умиление… так тепло… и хочется есть… и нежность с умилением такие всеобъемлющие…

Я медленно выплываю из сна. Постепенно возвращается ощущение тела — оно отдохнуло, набралось сил, полулежит на подушках. В сонном разуме всплывают обрывки воспоминаний: кости при каждом приступе действительно пытались перестроиться, контролировать их удавалось с трудом. Детские крики. Чудовищная слабость, в которую я проваливалась, как в вату, а Велларр не хотел уходить, потому что не оставляет своих пациентов. Но Элор его практически вышвырнул.

Тихо поскрипывает металл.

Нежность такая, что щемит сердце и наворачиваются слёзы. И так хорошо…

Медленно открываю глаза: свет очень мягкий, хотя под высоким потолком горят шесть сфер. Кровать расположена в большом зале, и сразу становится понятно, что именно так приятно поскрипывает: золотые монеты под ногами Элора.

Стоя спиной ко мне, он сноровисто пеленает малыша и почти задыхается от нежности. Первый малыш уже закручен в пелёнку, неспешно двигает ножками.

— Вот так, — воркует Элор, подхватывает сначала одного сына, потом другого, и со счастливой улыбкой поворачивается ко мне. — Ты посмотри, какие они очаровательные червячки!

Малыши и правда чем-то напоминают червячков, до того тоненькими и длинными кажутся их маленькие тела при таком пеленании. Червячки с розовыми от натуги личиками. Елозят, открывают ротики. Голодные. Очаровательные… Такие очаровательные!

— Идите к мамочке, — расплывается в улыбке Элор, — мамочка вас покормит.

Улыбаясь так, что удивительно, как щёки не лопаются, Элор подходит. Малыши елозят сильнее, рассыпая вокруг расплывчатые чувства: голод, нетерпение, предвкушение.

«Сколько я спала?» — спрашиваю мысленно, не касаясь метки, напрямую, и от этого меня захлёстывает такой дикой, щекочущей радостью, что трудно дышать: Элор больше не закрыт от меня ментально! Благодаря установившейся связи избранных я могу общаться с ним так, как если бы на нём не стояло щита правителя!

Как долго я этого ждала.

«Три дня», — слышится мысль Элора.

За это время я ни разу не проснулась от рассветного кошмара…

— Три дня, — для Элора привычнее говорить, а может, он не вполне понимает, насколько хорошо я его слышу. — Я их прикладывал, они ели.

О да, чувствую: приближение ко мне у малышей уже ассоциируется с сытостью. Даже спелёнатые, они тянутся ко мне. Ещё такие слабенькие, но такие… такие… слов не подобрать, какие!

Не дышу, когда Элор склоняется и выдаёт одного малыша, думая при этом, что надо обнажить мою грудь, потому что малыши не доберутся до неё через одеяло. И я поспешно сдвигаю мягкий край. Подставляю руку под первого малыша и под второго. Они елозят сильнее, тянутся. Элор помогает устроить их удобнее. Меня накрывает смесью чувств, и на их фоне физические щекотные ощущения почти неуловимы. Как-то сами брызгают слёзы. Слишком много эмоций, но это… это не страшно.

Несколько мгновений Элор с умилением смотрит на нас.

Отступает и увеличивается, покрываясь блестящей чешуёй. Огромные золотые крылья сдвигают магические сферы под потолком. Скрипя и позвякивая золотыми монетами, полный гордости и необъятного счастья, Элор укладывается вокруг постели, пеленального стола и кроваток. Охватывает нас хвостом. Прикрывает крылом, не забыв зацепить одну из осветительных сфер, чтобы внутри образованного им защитного кокона было не слишком темно.

Гордость и радость распирают его грудь. Он… чувствует себя целостным. На своём месте. Счастливым. Меня захлёстывает его эмоциями до слёз.

***

Эмоции я считала злом. Чем-то мешающим, отвлекающим, усложняющим жизнь. Но без них, без той мотивации, которую они дают, я умирала.

Теперь, после годового перерыва в изоляции и бесчувственности, сознание резко открылось чувствам Элора, ярким впечатлениям наших малышей, и я оказалась слишком беззащитна. Слишком впечатлительна, слишком… пожалуй, можно сказать, что я потеряла себя в их переживаниях. И хотя эта потеря переполняет радостью, столь безмятежно-восторженное бесконтрольное состояние не подходит для королевы и менталиста.

То, что я испытываю сейчас — это внутреннее, это надо защищать от мира, в который мы выйдем.

К счастью, драконессе после рождения детей дают год спокойной жизни в сокровищнице, когда можно на совершенно законных основаниях ни с кем, кроме своего дракона и детей, не встречаться.

Самое время всё осмыслить и заново выстроить себя.

Отпустить Халэнна. Окончательно. Не предлагая называть одного из сыновей его именем. Спокойно посмотреть в принесённое Элором зеркало на себя — Риэль. Бледную и худую после всего случившегося, но выжившую. И отомстившую.

Неприятно осознавать, что всё сделанное мной едва не привело меня к гибели. Что убеждения, за которые я боролась, ради которых мучилась, оказались не совсем верными.

Но вот эти эмоции — сожаление и стыд — я отбрасываю: всё, что они могут — только замедлить моё… исцеление. Восстановление. Перерождение.

Понимая свою нынешнюю слабость, помня, к чему может привести излишнее напряжение, я начинаю с малого.

С эмоций наших с Элором малышей — Ринарра и Эйррана — очень-очень ярких, фонтанирующих, но пока ещё не таких чётких, как эмоции взрослых. Пока Элор спит, я погружаюсь в чувства детей, проживаю всё с ними. Учусь у них чувствовать — просто, наивно, без оглядки.

А когда Элор бодрствует — я погружаюсь в его пьянящую радость. Вот уж кто позволяет себе чувствовать без всяких ограничений. Но его чувства сильнее, сложнее. Он с радостью агукает с малышами, учит меня их пеленать. Будь у него больше рук — он бы обоих сразу укачивал и меня при этом обнимал. От его восторга и нежности у меня постоянно щемит сердце.

Это страшно на самом деле — после стольких лет, когда я ставила границы между мной и чувствами, погружаться в самые сильные чувства, позволять им брать верх над разумом. Без сопротивления плыть по течению.

Я рыдаю.

Смеюсь.

Пугаюсь вместе с Элором своих же реакций.

Растворяюсь в чувствах.

Учусь жить с ними в мире.

Наслаждаюсь.

Познаю сокровищницу глазами и чувствами сыновей: новые комнаты, оранжереи, все эти интересные игрушки, монетки, листочки, цветочки, яркие картинки на стенах, вода, мех, ткань, голод и сытость, тепло родителей. Привлекательные покрывала и пёрышки, которые не дают трогать.

Учу сыновей. Таких малюсеньких, хорошеньких лапочек с проступающими на скулах тёмными узорами мягких чешуек, с маленькими цепкими пальчиками, с глазами, меняющими цвет с золотого на серый в зависимости от того, кто над ними склоняется, с пушком то рыжего, то серебристого цвета. С изумительными нежными, такими призывными голосками.

Вместе с Элором. Под защитой его крыльев, купаясь в его нежности. Иногда ощущая стискивающий его горло ужас от осознания, что он чуть меня не потерял.

Глубже познавая его восхищение мной.

Его страхи — не только ментализма, но и одиночества, потерь. Страх, что из-за него, из-за его неверного решения, я погибну. Элор ведь в самом деле боялся моей беременности. И это решение о брачных неделях, моё состояние было страшным для него испытанием. Улавливаю и его сожаления о том, что он не был со мной на пирамиде, не защитил. Знаю, что он боялся никогда не узнать моих ответных чувств. И как сходил с ума, то почти уверяясь, что я женщина, то попадая под влияние голоса или нащупав «член». Ощущаю весь его ужас, когда он невольно вспоминает те или иные факты нашей жизни: как он ударил меня, отталкивая от брата, и веселился с любовницами, особенно виноватым он себя чувствует за Сирин Ларн.

Но мне не хочется всё это вспоминать, и не хочется, чтобы он вспоминал, потому что это — прошлое.

Я так и говорю ему, когда ловлю на сожалениях:

— Отпусти, это уже прошло.

Говорю словами, как он любит, и мыслями, как нравится мне.

Уж я-то знаю, как важно отпускать прошлое, даже то, которое, кажется, отпустить никак нельзя.

Я купаюсь в счастливом покое Элора от понимания, что я его всё же люблю и умирать не собираюсь. Здесь, в этом маленьком нашем мирке я могу позволить себе чувствовать без ограничений.

И, наконец, могу спать без рассветных кошмаров.

***

Постепенно, с моей готовностью к новым впечатлениям, в наш уютный мир проникает информация извне: Элор порой выходит из сокровищницы, через метку общается с отцом, присматривающим за делами королевств и империи. С информацией прокрадываются и новые чувства: не всегда и не всё идёт гладко, и бюджетные документы приходится считать и утверждать Элору, а он предпочёл бы это время провести с нами. И сидя за документами, он поглядывает на меня с малышами под боком со страстным желанием присоединиться к нам.

А я восстанавливаю свои силы: телекинезом устраиваю малышам маленькие шоу с монетами, разноцветными магическими кристаллами, игрушками. Очень непросто устраивать телекинезом кукольное представление, особенно когда тебя одолевает двойной детский восторг.

Тело требует движения, и я возвращаюсь к тренировкам. Нет необходимости в изнуряющих боях на скорость с многочисленными големами, но просто побить их приятно. Ринарру и Эйррану мои пляски с големами тоже нравятся.

В общем-то, малыши спят больше, чем мне нужно для отдыха, и в оставшееся время я не прочь почитать Элору или подумать над государственными делами.

Под защитой, в относительной тишине и душевном покое я восстанавливаюсь после своей невидимой раны.

***

— Ну, давайте, сделайте волосики серебряные, как у мамы.

Светящийся от радости и любви Элор лежит на животе на расстеленном на полу покрывале, позволяя маленьким ножкам ощупывать его лицо, а когда Ринарр попадает пальчиками-горошинками ему в рот, осторожно прикусывает ножку, не переставая при этом улыбаться.

Элор, ошалевший от восторга, смотрит на лежащих перед ним сыновей, а они — на него, оба рыженькие, улыбаются, шевелят ручками и ножками. Им нравится толкать его пяточками — у него тёплое лицо и он так щекотно прихватывает губами — это очень, очень весело. Что подтверждают не только наполняющие пространство эмоции, но и весёлое гуканье и немного неловкие, но совершенно очаровательные попытки засмеяться.

— Ри, — Элор поднимает взгляд на меня. Я уже не знаю сколько не читаю отчёт, а просто сижу в кресле и улыбаюсь, глядя на них. — Подойди, пусть они твои волосы увидят.

Отложив папку с отчётом барона Эстелвана на столик, я соскальзываю с кресла и сразу встаю на колени. Улыбаясь, надвигаюсь на почувствовавших моё приближение малышей. Они пытаются запрокинуть пушистые головушки, развернуться, увидеть меня. Даже ручками машут, словно это может им помочь.

И вот я нависаю над ними, моя тень накрывает их личики под довольное гуканье. У Эйррана рыжий пушок пятнами выцветает в серо-серебристый цвет, а вот у Ринарра, хоть он и смотрит на меня, волосы даже ничуть не бледнеют, всё такие же ярко-рыжие.

— Кажется, они начинают определяться, — предполагаю я, улыбаясь.

Ручки тянутся ко мне. Точнее, к волосам — ведь ими так интересно играть: тянуть, дёргать, путать, засовывать в рот. Но сейчас волосы лежат на спине, и даже обрамляющие лицо пряди слишком далеко от любимых пальчиков.

Элор освобождает рот от ножки:

— Да ну, нет! Они ещё много-много раз будут меняться, веселя своего папулю. Вы ведь будете меняться, да?

Но его слова не отвлекают Ринарра и Эйррана от моих недосягаемых волос. А вот я смотрю на Элора и улыбаюсь. Какой он всё-таки… милый. И красивый. И самый лучший.

Застыв, не могу оторвать от него взгляд.

От созерцания отвлекает ощущение, как волосы вдруг соскальзывают с плеч, падают в шаловливые ручки. И как только дотянулись!

***

Восприятие времени меняется: оно не кажется застывшим киселём, не несётся вскачь. Приобретает нормальный удобный объём, позволяя делать жизнь более размеренной. И всё равно такое чувство, будто я познаю его заново, так же, как и себя, эмоции, возможности тела.

Во мне просыпается ощущение силы. Нарастает полноценное осознание того, с чем я справилась, что я — справилась. И могу теперь просто жить.

***

И вроде я рядом, и телекинезом страхую — а всё равно сердце замирает от беспокойства. И у Элора замирает. Мы сидим на краю детского бассейна: небольшого углубления в полу, наполненного тёплой водой.

Ринарр и Эйрран барахтаются, раскинув тоненькие кожистые крылышки. Эти крылья — слабенькие, только темнеющие — тёмно-серые на кончиках и светло-серые, почти кожного цвета в месте стыковки со спиной, держат их на поверхности. Площадь крылышек достаточна, чтобы поддерживать малышей и на глубине, а в этом бассейне они касаются дна ножками, но всё равно так и хочется подхватить, прижать к себе маленьких.

Элору тоже невыносимо наблюдать эту просыпающуюся самостоятельность агукающих, хлопающих ладошками по воде «червячков». У меня слезятся глаза. Не отрывая от сыновей взгляда, Элор склоняет голову мне на колени.

В купальне звенит детский смех. Ринарр и Эйрран увлечённо носятся по бассейну. У них не хватает сил хлопать прилипшими к поверхности воды крыльями, но это огорчает их лишь чуть, ведь можно так весело качаться на воде, брызгаться, кружиться.

На них можно смотреть бесконечно…

— Они так быстро растут, — с грустью шепчет Элор. — Скоро до первого оборота дойдёт…

И закончится наше благостное уединение. Но ведь связь останется — Элор её больше не боится, не собирается от меня прятаться. Я провожу пальцами по его волосам, зарываюсь в это рыжее шёлковое пламя. На совершенно законных основаниях! И не могу сдержать невольной улыбки.

***

Нашим сыновьям щекотка определённо нравится. Даже мне щекотно от того, как они пищат, хрюкают и извиваются под пальцами Элора. Нависнув над ними, он улыбается и никак не может остановиться — до того счастливыми выглядят Ринарр и Эйрран.

Да и я сама, лежащая рядом, хоть и не пытаюсь считывать их ошеломительно яркие чувства, не смогла бы остановиться, видя такой восторг. Даже кружащиеся над нами магические сферы тоже как будто от радости пляшут.

— Ути, мои маленькие, ути, мои хорошенькие! — прохаживается Элор по пузикам, — кому-то нравится щекотка, нравится, не то что вашему дядюшке. Вот он удивится. А потом мы его вместе защекочем!

Смеясь и дрыгая ручками и ножками, Ринарр и Эйрран елозят всё активнее. Вдруг их пальчики удлиняются, выпускают коготки. На коже тёмными пятнышками вспухают чешуйки. Ринарра и Эйрана выгибает пробившимися из спин крыльями, шеи удлиняются, личики трансформируются в мордочки. Малышам всё ещё щекотно — от трансформации. И весело. Ринарр, удивлённый новыми ощущениями, вытягивает шею и кусает застывшего Элора за палец.

— Ай! — охает Элор и тут же получает кусь на другую руку — от Эйнара.

Теперь перед ним лежат два почти угольно-чёрных довольных дракончика, урчат. Магические сферы кружатся, подсвечивая их со всех сторон, играя отблесками на чешуйках. И, видимо, из-за навернувшихся слёз кажется, что тёмные чешуйки отливают разными цветами.

Как быстро пролетел год.

Элор с благоговением и ужасом поднимает взгляд на меня:

— Они… они… обернулись!

И я понимаю охватившую его тревогу: мы так долго были здесь вчетвером, закрытые от мира, а теперь в этот мир надо возвращаться, знакомить с ним сыновей. И оставить их на кого-нибудь на время свадебных церемоний. А ведь это не единственное, что нам надо сделать.

***

Выход из уютной норки мы откладываем на неделю: не надышались ещё покоем и друг другом. Но жизнь продолжается, а ради нашего удовольствия не стоит жертвовать только появляющейся репутацией сыновей: сейчас все драконы правящих родов ждут, на какой день случится оборот, оценивать наших малышей пока будут по этому признаку.

Для выхода Элор приготовил нам чёрные бархатные наряды, моё платье — с серебряными узорами, его костюм — с золотыми.

Ринарра и Эйррана мы одеваем в белые удобные сорочки с открытыми спинками.

По традиции именно драконесса выносит ребёнка из норы, но по круговой галерее к выходу Элор несёт Ринарра и Эйррана сам, ведь «они же тяжёлые, я помогу, помогу», позволяя безжалостно дёргать рыжие кудри, чуть не скидывая корону.

— Не терпится посмотреть на мир? — воркует Элор, поворачиваясь то к одному, то к другому, и стараясь высвободить пленённые пряди. — Мои маленькие, там сто-о-олько волосатых существ, вы просто изумитесь. Дедулям можно волосы дёргать, дядям тоже. Хотя тому дяде, который в гогглах, я бы дёргать не советовал, а то мало ли что. Зато будут там две блондинки — Ланабет с Валерией — им дёргать волосы разрешаю особенно: пусть познают силу мужского доминирования!

И ведь ни стыда, ни совести — такому детей учить.

Уловив мои эмоции, Элор воровато оглядывается:

— Да я же шучу! А они пока слов не понимают.

Я только качаю головой, старательно сдерживая улыбку. Элор же не может удержаться от разговора:

— А ещё вас Хорнорд ждёт. У него тоже волос много-много, и на хвосте давно никто не висел.

«Элор, они ещё слишком маленькие, чтобы висеть на хорнорде!»

— Ну Ри, — стонет Элор. — Он так ждёт, так ждёт. Я буду их страховать, клянусь! Ты просто представь, как они обрадуются, увидев столько длинной шерсти, почти волос! Ты же им покрывалки наши не даёшь поиграть…

«Мои покрывалки!» — напоминаю с наигранной суровостью: а то так глазом моргнуть не успеешь, как что-нибудь с сокровищами случится.

— Хорошо, — соглашается Элор. — Но представь как будет здорово: стоит только Рину и Эйру познакомиться с Хорнордом, они сразу забудут о твоих покрывалках. Я в этом просто уверен! И о пёрышках моих тоже. Знаешь, как мне в детстве домашнего животного не хватало? Пусть хоть у них будет.

О да, я по реакции Элора на Хорнорда заметила, насколько ему домашнего животного не хватало.

— Пусть сначала подрастут, — на этот раз я произношу вслух.

Не то что бы я совсем отвыкла от такой манеры общения, но голос перед встречей с родственниками стоит проверить: слушается, мелодичен, как у всех серебряных драконов. И Ринарр и Эйрран сразу оглядываются на меня. Смотрят мерцающими, переливающимися из серого в золотой глазами. Мой голос вызывает у них живейший интерес.

У меня, впрочем, тоже: он изменился. Стал глубже и сильнее, и даже просто говоря, я улавливаю в нём мощь, напоминающую о том, что он — оружие.

Возле двери на ведущую в сад лестницу Элор останавливается и разворачивается ко мне. Улыбается:

— Ну всё, пора к нашей героической мамочке, пусть она покажет своё свершение.

Элор, глядя то на Эйррана, то на Ринарра, чуть наклоняется, чтобы мне удобнее было подхватить радостных малышей. Но в его груди холодом разливается нежелание расставаться с малышами хоть на миг.

Протянув руки, я беру рыженького Эйррана и, прижав к себе, отступаю.

Задрав брови, Элор вскидывает на меня удивлённый взгляд. Поэтому поясняю словами:

— Их появление — и твоё свершение. Не меньше, чем моё, — я мягко улыбаюсь.

Эмоции Элора такие яркие, смешанные, радость и грусть, гордость и благодарность. Много-много всего. Чувствую, он хочет уточнить, уверенная ли я, но прежде, чем озвучить вопрос, ощущает мой мысленный ответ, и улыбается широко-широко.

А я, шумно вдохнув и выдохнув, собираюсь. Нас встретят драконы… существа под щитами правителей и под стандартной ментальной защитой. Но это не значит, что их эмоции будут погашены, скорее, их оставят открытыми. И ментальное поле там, снаружи, будет отличаться от спокойного поля здесь, внизу.

Это не слишком страшно (ментальное поле вне родового замка, несмотря на усилия дедушки и отца по моей подготовке, стало для меня испытанием), но немного волнительно.

Прижимая к себе Ринарра, Элор оглядывается на меня. Чувствует, что я готова, и приказывает дверям отвориться.

Створки медленно расходятся. Лестница до выхода наружу освещена только магическими сферами, но когда мы начинаем подниматься, верхние створки приподнимаются, медленно расходятся в стороны, пропуская свет восходящего солнца и цветочные ароматы просыпающегося сада.

Уже в пути чувствуется, как усложняются ментальные эманации, расцветают новыми оттенками, переплетениями. Ринарр и Эйрран крутят головёнками. Сердечко Эйррана стучит часто-часто. Он прижимается ко мне, так же, как Ринарр прижимается к Элору. Я рефлекторно посылаю обоим импульсы успокоения, шепчу в их мыслях: «Всё хорошо, моим маленькие, всё хорошо».

Над нами, по мере открытия дверей, всё больше раскрывается сине-лиловое утреннее небо.

Самым нетерпеливым из встречающих оказывается император Карит: тревожно заглядывает в проём, когда мы с Элором как раз минуем середину лестницы.

— Идут, идут! — расцветая улыбкой, сообщает Карит остальным.

— Куда они денутся? — отзывается пока невидимая нам Ланабет. — Не суетись, ты же глава рода.

И император с явным сожалением отступает от выхода.