Глава 20

Машина погружается в ночной город. Фонари проплывают за окнами размытыми пятнами света. Я веду машину на автопилоте — руки крепко держат руль, ноги выжимают педали, но мозг работает совсем в другом направлении.

Почти восемь лет.

Эта цифра крутится в голове, как застрявшая пластинка. Почти восемь. Ровно столько, сколько прошло с нашего... с того времени.

Я бросаю быстрый взгляд на Диму. Он сидит, откинувшись на спинку, смотрит в окно. Но по напряженной линии плеч, по тому, как он сжимает челюсть, я понимаю — он думает о том же самом.

— Почти восемь, — негромко произношу я.

Дима не оборачивается. Молчит секунду, две. Потом кивает:

— Слышал.

Еще одна пауза. Город за окнами кажется каким-то нереальным, будто декорации к чужой жизни.

— Совпадение? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Не верю в совпадения, — отвечает Дима. Его голос звучит глухо. — Ты?

— Тоже нет.

Я притормаживаю на светофоре. Красный свет заливает салон. В зеркале заднего вида вижу свое отражение — напряженное лицо, сжатые губы. Похоже, я выгляжу так же, как чувствую себя.

— Девочка, — произносит Дима. — У нее... у нее глаза.

Он не договаривает, но я понимаю. Те самые глаза. Форма, разрез, цвет. Я успел заметить в тусклом свете фонарей — серо-голубые, с легкой поволокой. Как у меня.

— Волосы, — добавляю я. — Светлые, с рыжинкой. Как у Лизы, но оттенок...

— Мой, — заканчивает Дима. — У меня в детстве был точно такой.

Светофор переключается на зеленый. Я трогаюсь, но еду медленнее обычного. Не хочется возвращаться домой, в пустую квартиру, где придется остаться наедине с мыслями.

— Она могла быть с кем-то еще, — говорю я, но слова звучат неубедительно даже для меня самого.

— Могла, — соглашается Дима. — Но ты веришь в это?

Я молчу. Нет, не верю. Лиза... она была особенной. Даже тогда, когда мы... когда все началось при таких странных обстоятельствах. Звучит отвратительно, если называть вещи своими именами.

Но это не было просто сделкой. Не для нас. Не для нее, судя по всему. Иначе почему она так нервничала сегодня? Почему скрывала дочь?

— Помнишь, как мы ушли? — вдруг спрашивает Дима.

Еще бы не помнить. Конверт с деньгами, оставленный на столе. Ни слова, ни записки. Просто исчезли, как трусы, потому что испугались. Испугались того, что чувствовали. Того, что она стала значить слишком много. Ну и проблем, конечно, тоже испугались. Нам не нужна была огласка, а Лизу хотелось показать миру. Всем.

— Мы были идиотами, — выдыхаю я.

— Были, — соглашается Дима. Он наконец поворачивается ко мне. В тусклом свете приборной панели вижу его усталое лицо. — А если девочка... если она наша? Ну… кого-то из нас?

Этот вопрос висит в воздухе. Тяжелый, страшный. Но и манящий одновременно.

Наша дочь.

Я пытаюсь представить. Маленькая девочка в розовой курточке, с хвостиком и светящимися кроссовками. Наша кровь, наши гены. Росла без нас. Не знает нас. Думает, что отец... умер? Бросил? Что там ей сказала Лиза?

Боль пронзает грудь. Острая, неожиданная.

— Восемь лет, — шепчу я. — Восемь лет мы не знали.

— Потому что сбежали, — жестко добавляет Дима. — Испугались и сбежали, как последние трусы.

Я останавливаюсь у обочины. Просто так, посреди дороги. Включаю аварийку. Не могу больше вести — руки дрожат.

— Что нам делать? — спрашиваю я, и голос срывается.

Дима молчит. Смотрит прямо перед собой, на темную улицу.

— Не знаю, — наконец признается он. — С одной стороны, надо выяснить наверняка. Тест. ДНК. Все официально.

— А с другой?

— С другой... — он запускает руку в волосы, — Лиза явно не хотела, чтобы мы знали. Иначе сказала бы. Всеми силами скрывала девочку. Значит, у нее были причины.

Я понимаю, к чему он клонит. Мы можем разрушить ее жизнь. Ворваться, потребовать прав. Устроить скандал. Судебные разбирательства. А девочка... она окажется в центре всего этого.

— Она назвала нас красивыми, — усмехаюсь я горько. — И пригласила в гости. Даже не знает, кто мы такие на самом деле.

— Может, и не должна знать, — тихо говорит Дима.

Я резко поворачиваюсь к нему:

— Ты это серьезно? Просто забыть? Сделать вид, что ничего не было?

— Не забыть, — качает головой Дима. — Но... подумать. Прежде чем действовать. У Лизы была причина нас не искать. Может, стоит уважать ее выбор?

— Или дать ей шанс объяснить, — предлагаю я.

— И если она не захочет?

Этот вопрос повисает между нами. Я не знаю ответа. Не могу просто развернуться и уехать, забыв о дочери. Но и ворваться в их жизнь, ломая все... это тоже не вариант.

— Давай так, — наконец говорю я. — Пока продолжаем работать с Лизой. Расследование, документы, все как обычно. Но наблюдаем. Пытаемся понять... что она чувствует. Чего боится. И когда будет правильный момент...

— Спросим напрямую, — заканчивает Дима.

Я киваю. План не идеальный, но лучшего у нас нет.

Завожу машину снова. Еду дальше, в ночь. Но мысли все равно возвращаются к маленькой девочке, которая машет нам рукой и зовет в гости.

К Лизе, которая стояла бледная, испуганная, готовая защищать дочь любой ценой.

И к нам самим — двум идиотам, которые когда-то сбежали от любви, а теперь, возможно, упустили целых восемь лет жизни своего ребенка.

— Саш, — вдруг говорит Дима.

— Да?

— Если она правда наша... — он делает паузу, — я хочу быть частью ее жизни. Не важно, как. Не важно, в каком качестве. Но я хочу знать свою дочь.

Я сглатываю комок в горле:

— Я тоже.

Молчим до самого дома. Но теперь это другое молчание. Не пустое, а наполненное. Надеждой. Страхом. Решимостью.

Когда я высаживаю Диму у его дома, он задерживается, не выходя сразу.

— Думаешь, у нас есть шанс? — спрашивает он. — Исправить все?

Я смотрю на него и честно отвечаю:

— Не знаю. Но мы должны попробовать.

Он кивает и выходит. Я еду к себе, и всю дорогу думаю об одном.

Завтра. Завтра мы увидим Лизу снова. И я буду смотреть на нее другими глазами. Не как на сотрудницу. Не как на бывшую любовь.

А как на мать моей дочери.

Нашей дочери. И пытаться придумать, как все исправить. Как убедить ее, что мы… не такие сволочи, какими были тогда, когда оставили ее и даже не удосужились узнать, как она там, не нужна ли ей… помощь. Мы просто швырнули деньги и решили, что этого достаточно, но что, если нет? Сколько нужно, чтобы вырастить ребенка? А она растила нашу малышку восемь лет. Восемь. Одна. Тех денег точно бы не хватило.

Чувствую, как внутри все сжимается от отвращения к себе. Я сжимаю руки в кулаки и впечатываю один в дверь. Хочется кому-то врезать, но проблема в том, что кроме себя врезать больше некому.