Глава 25. Настя

Плыву на облаках, парю среди звезд, смотрю на мир с огромной высоты и поднимаюсь все выше, а потом гром в виде мужского голоса. Я его знаю или мне так кажется?

— Прости.

Простое словно, вроде бы ничего не значащее, но меня, как будто толкают вниз, и я лечу, долго лечу вниз. А вскоре разбиваюсь о твердыню земли.

Просыпаюсь резко, со слезами на глазах и пытаюсь вспомнить, осознать. Да и просто понять, где я.

На меня смотрит женщина, примерно возраста моей матери, но более ухоженная с голубыми светящимися от счастья глазами.

— Выспались?

— Вполне, — вяло шевелю губами, чувствуя в теле одеревенение от долгого сна. — Доброе утро. Не подскажите, где Артем? — примерно понимая, что разговариваю с матерью соседа, спрашиваю я.

— Какой именно? — усмехается женщина и подает мне сложенную в стопку одежду.

Смотрю вниз и понимаю, что все в том же халате из клуба, под которым ничего нет.

— О боже, простите, это… — чувствуя, как жар приливает к щекам говорю я, и запахнувшись сильнее, принимаю в руки одежду.

— Я, Олеся, — представляется женщина с улыбкой и качает головой. — Не страшно, Настя. Я рада, что мой сын вполне себе здоровый мужчина.

Тут не поспоришь.

— Я за вас очень рада, — и за себя очевидно. Тело после вчерашней череды оргазмов ноет до сих пор. — Можно узнать, где мой сын.

— Конечно, вон он, — показывает Олеся в окно, и я неловко поднимаюсь под ее внимательным взглядом. После чего, опираясь на подоконник, замираю.

Вопрос, где сын Олеси, можно не задавать. Они вместе. Пытаются играть в футбол с детскими воротами, насколько это возможно.

Сын заливисто хохочет, а вот Артем напряжен, хоть и улыбается. Это видно невооруженным глазом, даже со второго этажа.

— Тёма не доставил вам хлопот?

— Нет, — улыбается Олеся и идет к выходу. — Он чудесный малыш. Приводите себя в порядок, и мы ждем вас к завтраку.

— Спасибо… — я задумалась об еще одном вопросе, который меня сильно волнует. — Олеся, а вы не против, что мы вот так ворвались. Без предупреждения.

— Вы первая девушка, которую я вижу у Артема, если честно думала, что он нетрадиционной ориентации, — усмехается она и я невольно хохочу. Вот уж точно смешно. С его-то либидо. — Так что я вам рада. Надеюсь, с мужем все решится без проблем.

Она прикрыла за собой двери, оставив меня наедине со своими мыслями и переживаниями. Значит уже и про мужа родителям сказал. Несмотря на доброжелательность его матери, чувствую, насколько мне неловко. Особенно от того, что она принесла мне одежду. Хорошую, дорогую тунику приятного синего оттенка и светлые бриджи. Даже удивительно, как это все подошло по размеру.

Я снова бросаю взгляд в окно, к футбольному матчу присоединяется девочка лет десяти и взрослый мужчина с сединой в волосах. Наверное, отец Артема, потому что жесткая, словно вырезанная из бумаги линия подбородка была очень похожа, как и линия роста волос. Только если Артем стригся коротко, то его отец отрастил волосы почти до ушей.

Спускаясь вниз через пол часа, я чувствовала уже окрыление, меня несло на волнах счастья. Ведь, если Артем привел нас сюда, если он познакомил нас с сыном с семьей, то он нас, во-первых, не стесняется, а во-вторых, готов продолжить отношения на другом уровне.

Сразу бросаться в объятия я ему не стала, просто улыбнулась и подхватила на руки бросившегося ко мне сыночка.

Артем провел по ежику волос рукой, жадно осматривая мой незамысловатый наряд, кивнул, но, что удивительно, не сострил и даже не ответил на улыбку.

Это было подозрительно, неприятно, и пугало, до бури в животе. Особенно после фейерверка, который он мне вчера устроил.

Завтрак проходил вполне мирно, я даже нашла тему для разговора с сестрой Артема — Лилией, а его отец часто задавал мне наводящие вопросы о моих с ним отношениях, но тот его очень некорректно обрывал.

То есть не хотел говорить на эту тему совсем и добавил мне тем самым новой порции неприятного чувства обиды и злости.

Зачем тогда привез, раз обсуждать отношения не хочешь? До самого обеда мне так и не удалось поговорить с ним. Выяснить, что с его настроением.

Сначала разговоры с его матерью, готовка, обсуждение женских мелочей, потом игры с неугомонной Лилией и даже партия в шахматы с отцом.

Мне давно не было так комфортно, так спокойно.

И только уложив на обеденный сон Темку, я вышла в коридор и наткнулась на тяжелый взгляд любовника.

Здесь темно и только тонкие лучики солнца освещают танец пыли, который бликами ложится на наши лица.

— Когда мы поедем? — нарушила я удушающую тишину. Может быть, дома он станет прежним. — Неудобно как-то…

— Ты здесь вполне к месту, нашла со всеми общий язык, обед в твоем исполнении выше всяких похвал, — буравил он меня взглядом и перечислял мои заслуги.

Он говорил вроде бы и приятные вещи, вроде бы и хвалил, но каждое слово, как удар молота по мозгам. Попытка сказать мне что-то другое, что-то резкое, обвиняющее.

— Артем, что происходит? — без предисловий задаю я вопрос, и он отворачивается и прикрывает глаза, словно только его и ждал. Теперь становится действительно страшно, как будто я стою на клочке земли, а вокруг бушует ураган, готовый вот вот засосать и меня. Вот вот. Еще немного и меня закрутит, завертит, уничтожит. — Артем, не молчи.

— Пойдем, прогуляемся. Тут чудесный хвойный лесок.

И, наверное, будь сказано это иначе, могло бы и возбудить. Секс в лесу, романтика, но идя за ним по вымощенным камнями дорожкам, мимо высоких сосен и густых, сладко пахнущих кустов жимолости, я ясно чувствовала себя Белоснежкой, сердце которой скоро вырвут. С корнем. Один раз и навсегда.

Не знаю, каким чувством, шестым или десятым, но я поняла — это финал. Сказка закончилась на месяц раньше. Из-за меня?

Из-за моей безрассудности, из-за моего желания быть самостоятельной, а может быть я просто разонравилась ему, может быть…. Что, что я сделала не так?!

— Здесь красиво, — говорю вместо своих мыслей, смотря куда-то вверх, где среди верхушек деревьев виднеется кусочек голубого неба.

Неба, в котором еще совсем недавно я летала, а теперь падаю вниз. Падаю от его молчания, от острого предчувствия пиздеца.

— Настюш, извини, но… — останавливает он меня и берет за руки. Вот только если обычно его прикосновения обжигали, вызывали внутренний пожар и возбуждение, то сейчас они казались мерзкими, скользкими, словно меня коснулся змей. Змей-предатель.

Отвела руки, почти вырвала, поджала губы, сглатывая ком. Отошла на пару шагов. Я не хочу, чтобы он мне говорил. Не хочу ничего слышать. Ведь если не сказать, этого не случится. Если не видишь, этого нет. Если он не попрощается, то не уедет! Он не уедет не попрощавшись! Не уедет! Не уедет!

— Не говори этого, — чувствуя как внутреннее напряжение сдавливает грудную клетку, говорю я и тут же срываюсь на крик. — Не говори мне ничего! Я же не тупая, я все поняла раньше! Я знаю, знаю.

Он делает шаг ко мне, смотрит в глаза, молчит сволочь. Правая рука чешется. Хочется его ударить. Сильно так, чтобы отлетела тупая голова.

Просто за то, что он появился в моей жизни, что занял в ней так много места, что заставил полюбить себя, а теперь просто говорит проклятое «Прости!» Прости?! Не прощу. Никогда не прощу, — думаю и часто часто дышу.

Продолжаю смотреть в его черные глаза, уже чувствуя, как зуд в руке становится невыносимым, болезненным. Не могу ему сопротивляться.

Бью с размаху, со всей дури, вкладывая всю обиду за себя, что влюбилась, на него, что уходит.

Не могу смотреть больше, ненавижу его и развернувшись резко срываюсь на бег.

Бегу, бегу, бегу! От него, от себя, от одиночества, в которое он меня толкает. Я так долго была одна, так долго мне некому было даже выговориться и теперь я снова буду одна. Ни мужа, ни любовника, ни подруги

Неужели, я превращусь в одну из тех женщин, что не дают своим детям счастья, потому что ничего другого в их жизни нет?

— Да постой же ты, — басит Артем и почти мгновенно догоняет меня, хватает за плечо, но получает новый удар.

Еще один с другой руки и крик в лицо:

— Скотина! Хочешь уехать?! Вот и вали. Просто вали куда подальше! Зачем ты извиняешься?! Ты мне ничего не обещал! Я ничего не значу для тебя! — кричу от сердца, каждое слово сопровождаю ударом.

А он как груша, терпит все, молчит, слушает, а потом просто толкает меня на мягкую землю и наваливается сверху, жадно целует, слизывает слезы, руками стискивая тело, трется внушительным бугром в живот.

А мне не надо этого. Не хочу. Не так!

Продолжаю реветь, лупить его руками, отталкиваю, но все равно целую. Целую родные губы, последний раз впитывая их вкус, а потом бью в пах и отползаю.

Перевожу дыхание, наблюдая как он морщится от боли и не чувствую жалости, больше ничего не чувствую.

— Прости, прости, прости, — мотает он головой и смотрит на меня, хватает, обжигает поцелуем руку. — Я урод, я полный моральный урод.

Я резко замираю, хочу сказать, как он прав, как он сейчас прав, но лишь шепчу и глажу дрожащей рукой по ежику волос:

— Не уезжай. Эта работа погубит тебя, ты умрешь, как Вася.

— Я умру здесь от скуки и погублю тебя.

— Неужели тебе было скучно? Неужели тебе хоть один день было со мной скучно?

— Секс панацея, — притягивает он меня к себе и шепчет в шею, ведет носом дорожку к уху, ласкает мочку. — Страсть вспышка и она закончится. Мы будем, как те сотни пар, что живут в бетонных клетках и ненавидят друг друга, мучают детей своими отношениями, без возможности развестись. Я не выдержу в клетке, Насть. Стану злым, стану другим.

— Знаю, — конечно знаю, даже где-то согласна. Только легче от этого не становится. Почему он крадет мои законные тридцать дней. Я на них настроилась. Они мои. А Артем наглый вор. И я ненавижу его за это.

И его поцелуи такие нужные обычно, сейчас как укусы пчелы. Отворачиваюсь от губ, отталкиваю его, и, поправляя одежду, отхожу назад.

Смотрю, как он поднимается, на бугор в штанах. На покрасневшее от моих ударов лицо.

— Ты… Когда? — еле выговариваю, глотая слезы.

— Сегодня.

— Почему так скоро? У тебя еще месяц был в запасе.

Он мнется, впервые вижу, что он может сомневаться в своих действиях и тщательно подбирать слова, словно готовится соврать.

— Меня вызывают на службу.

— Ложь! Наглая ложь! — мой крик эхом по лесу. — Ты врешь!

— Вру, — не отрицает он, и я сглатываю.

— Почему.

— Если я скажу правду, я уже не смогу уехать, и тебе придется терпеть меня всю жизнь

— Или тебе придется терпеть ненавистный быт. Но ведь семейная жизнь это не только уборка, починка унитазов и воспитание детей.

— То-то, я смотрю ты прямо рвешься ее сохранить, — усмехается он и трет свое лицо ладонями, а потом снова смотрит на меня. Ждет.

— Это… другое…

— А какая разница? Была проблема и вместо того, чтоб ее решить, ты пошла налево.

Резкий удар по щеке и с ближайшей ветки слетели птицы. Таким же, как удар, оглушающей была тишина.

Получается женщина во всем виновата. Мне оказывается нужно было залезть в голову к мужу и выяснить, что ему нужно пихать резиной член в задницу. Сволочь, какая же Артем сволочь, что давит именно на это. Вместо того, чтобы признаться в своих страхах, он приводит в пример мою измену.

— Как у вас мужчин все просто. Женщина должна и мысли читать, и собственных желаний не иметь. И ты такой же.

— Не передергивай.

— Вместо того, чтобы разобраться с тем, что тебе действительно нужно ты сбегаешь в привычный мир, боишься выйти из зоны комфорта.

— Не говори мне про зону комфорта, Настя. Вместо того, чтобы пойти и попросить помощи, ты как обычно все решаешь сама, потому что так привыкла, потому что боишься, что над тобой посмеются, потому что тебе так проще.

— А тебе проще уйти, чем остаться и быть счастливым, — снова зло кричу я тычу пальцем в его твердую грудь. Грудь, которой я больше не коснусь губами.

— Потому что счастье это миг, а вся остальная жизнь лишь грязь и смерть. Я слишком много повидал, чтобы верить что оно возможно, — уже не сдерживаясь, кричит и он.

Это был бессмысленный разговор, ведь я знаю, что он все решил.

Я поняла, что не хочу больше унижаться. Именно Артем дал мне возможность понять, что я не просто мать и жена. Я женщина, и у меня по крайней мере должна быть гордость. Он должен поверить, что она у меня есть. Пусть больше всего на свете мне хочется кинуться к нему в ноги и упрашивать остаться. Взять меня еще хоть раз.

Я натянуто, но улыбнулась дрожащими губами, чем несказанно его удивила. Подошла близко, вдохнула привычный терпкий мужской запах. Такой запах, какой больше не найдешь нигде, руками коснулась мест, куда с отчаянием потерявшей детей волчицы била, и прижалась губами к его напряженному рту.

Он стоял как каменное изваяние, но мой язык коснувшийся его губы, умоляя раскрыться, впустить меня, что-то сделал с ним. Привел в движение огромную машину страсти.

И вот уже Артем берет инициативу в свои руки, целует глубоко. Почти грубо. Руками мнет тело, задирает тунику, долго ласкает грудь, соски, унося меня в мир мечты, где бы это могло закончится жарким сексом.

Но нет. Я сама прерываю поцелуй, смотрю в ошалелые от похоти глаза и шепчу:

— В мире может быть сколько угодно смертей, грязи, лжи и страданий, но именно место, в которое можно вернуться, к людям, любящим тебя, делает этот мир таким прекрасным. Я люблю тебя Артем Корзун, и я очень надеюсь, ты найдешь свое счастье. Где, бы оно не было.

— Настя, — хрипло проговорил Артем, еще теснее меня к себе прижимая. — ты…

— А я рада, что в моей жизни был хотя бы его краткий миг. Ведь лучше увидеть вспышку, чем всю жизнь блуждать во тьме. (3303c)

Он хотел. Я знаю, что он хотел быть со мной, быть во мне в эту секунду и всегда, но что-то мешало ему.

И пока он не осознает сам, что… Я не в силах его убедить. Никто не в силах.

— Я пойду, — отстраняюсь с улыбкой. — Негоже злоупотреблять гостеприимством твоих родителей.