Глава 45.

*** Анжелика ***

Пройдя чуть вперед я заметила мужчину. По его спине стекал пот, пока он резво рубил дрова.

Волосы темные, кожа смуглая и я невольно прищурилась. В памяти всплыли воспоминания, как афганцем притворялся Илий, но эту мысль быстро отмели глаза, резко повернувшегося мужчины. Они были узкие и очень светлые.

Врач? До сих пор здесь?

Тогда почему он не подвале?

Врач долго меня рассматривает, прикидывая, кем я могу быть и потом с усталой улыбкой идет ко мне. Протягивает руку. Я автоматически ее жму.

— Вы наша домоуправительница.

— Верно.

— Я бы даже сказал, наше спасение. Потому что Леля и кухня вещи несовместимые.

Мне хотелось вскрикнуть, и я даже не знаю какими силами сдержалась. Только проглотила удивление, радость и миллионы вопросов. Лишь задаю один, самый главный.

— А кто у нас Леля? Ваша дочь?

— Упаси боже иметь такую дочь. Жена. И я все еще думаю, не совершил ли ошибку.

— Ты совершишь ошибку если не замолчишь, — слышу до боли знакомый, звонкий голос и вижу, как на пороге дома возникла тонкая фигура в ситцевом платье. Господи, какая же она стала красивая. Ушла бледность, появился румянец, в отросшие волосы делали ее поистине женственной. – Добрый день. Вы, наверное, Надежда.

Я смотрю на нее во все глаза и киваю.

— Пойдемте я покажу вам все, а то нам ехать надо.

Пройдя в дом за сестрой, которая меня не узнала, я осмотрела знакомое помещение. Ничего не изменилось, только кажется стало грязнее.

— Я конечно могу оправдываться, что у нас с Айаялом много работы, но на самом деле, — тут она мило улыбается и шепчет. – Я ненавижу уборку и готовку. Надеюсь вы мне поможете.

Хочется вцепиться в это счастливое лицо и расцарапать, спросить, когда она успела стать такой счастливой, когда меня саму разрывает на части от боли и обиды на весь мир.

Но я снова киваю и сразу иду к горе грязной посуды.

— Ну, мы поехали. Да и еще, — надевает она пальто и указывает на подвал. –Там у Айала экспериментальный пациент. Если он выздровеет, то мы станет богатыми.

В голосе слышна убежденность и восторг. Не забыла малышка, как хорошо иметь деньги. Тогда почему не пришла ко мне?

— Мне кажется вы здесь счастливы?

— Еще бы… Мы хотим открыть клинику в городе, потому что с медициной здесь, просто атас. Вот ездим, как можем, помогаем.

— Вы тоже заканчивали медицинский?

— Нет, меня всему муж учит, но я поступила, потихоньку учусь на вечернем.

Здорово, — улыбаюсь я так, что мои накладные, желтые зубы выставляются вперед.

Ольга кивает и рукой указывает на подвал.

— Он иногда рычит, но в общем-то безобидный. Он будет просить мяса, но вы не потакайте ему. Его меню на холодильнике.

Экспериментальный пациент. Такое страшное выражение. Больше напоминающее легенды о Франкенштейне. И меня держит страх, хотя я понимаю, что именно там лежит Илий.

Он не захотел смиряться с инвалидностью и пошел на самые крайние меры. С одной стороны, это ужасная глупость, а с другой возможный шанс. Разве имел он право его упускать?

Готовлю по рецепту нужные блюда и собираюсь с мыслями. Он меня не узнает это ясно. Будет ли разговаривать? Или просто поест и отправит. Как себя вести? Строго? Или может быть лаского? Под стать крупной форме камуфляжа.

Хотя после того, как он не поверил в свое отцовство, мне сложно не злиться на него. И даже его положение не мешает ощущать губительные эмоции.

Беру поднос, ставлю необходимые тарелки и открываю ногой приоткрытую дверь, за которой, кажется очень темно.

Иду вниз, медленно спускаюсь по ступеням и вдруг замечаю его.

Боже, боже, Боже….

Дыхание перехватывает, потому что он… отжимается. Вы можете в это поверить?

Потому что ноги его, не висят культяпками, а упираются в пол.

— Не стойте там, жрать хочется.

Сглатываю новый крик, унимаю бешенное бьющееся сердце и продолжаю медленный спуск. Только помнить, только помнить, что он экспериментальный пациент.

Именно поэтому он поджимает под себя ноги, с виду абсолютно здоровые и осматривает меня, потом поднос.

— Опять это безвкусное дерьмо. Когда уже мясо будет?

— Принесла то, что сказали, — гнусавлю не своим голосом и ставлю поднос на столик возле стола.

Там какие-то бумаги. Отодвигаю их и раскрываю чашки с супом и овощным салатом.

Чувствую сзади, как он поднимается во весь рост и вижу перед собой тень. Господи, я уже и забыла какой он огромный, а постоянные отжимания кажется сделали его руки еще рельефнее.

Он наклоняется и нюхает суп.

— Сначала вы, я не доверяю новым людям, — слышу голос над головой и пожимаю плечами.

Лучше поскорее сделать, как он хочет и отсюда уйти. Потом сесть в машину и рвануть на вокзал. От него. Как можно дальше. Потому что находиться рядом с ним и притворяться кем бы то ни было, крайне тяжело.

Пробую свой суп, отмечая что со второго раза получилось сделать его съедобным и вдруг замираю, когда он касается моей руки, забирает ложку и садится на стул.

Смотрю, как он уплетает суп, огромный ломоть хлеба и весь салат. Надо идти, а я смотрю.

Не могу наглядеться на того, о ком мечтала, о том, кого ненавижу.

Может он и не болел? Может это все была проверка? А я повелась как дура?

Почему он на ногах?

Отхожу к лестнице, слышу скрип стула.

— Спасибо, было неплохо, — говорит он. – Блять!

Поворачиваюсь, хочу забрать поднос, как вдруг он прямо передо мной расстилается, роняя поднос и всю посуду на нем.

Наверное, поэтому она железная.

— Действие лекарства закончилось, — говорит он зло и оставляя меня собирать посуду, уползает и садится в кресло. Отворачивается и ничего не говорит до самого моего ухода.

Уехать я так и не смогла, хотя оставшийся день, пока убиралась, часто смотрела на выход. На сгущавшиеся сумерки за окном.

Мне казалось я попала в какой-то фарс, где мне отведена роль зрителя. Иначе как объяснить, что я вообще ничего не понимаю? Что я как слепой котенок тыкаюсь в темноте.

Что это за лекарство, которое может поднять человека с травмой позвоночника даже на несколько минут? И почему слезы наворачиваются при мысли, что Илий меня не узнал. Пусть даже под обильным гримом.