Глава 42

Костя

Со столькими телками имел дело, стольких перепробовал… И как же ловко у меня все получалось, хоть курсы по пикапу открывай или вместе с мамашей блог веди. Делись, мать твою, нажитым опытом. Только сейчас весь этот гребаный профессионализм можно в попу засунуть, и пусть торчит себе букетиком из пятой точки. Я всю жизнь фиксировался на сексе, а с Мариной, я будто прозрел и увидел, как много всего может быть в отношениях с женщиной, помимо секса. Одуреть можно, сколько всего разного, тьма ощущений. Страшно потерять это, не распробовав. Родители ее уехали, сказали, завтра вернутся, а я в коридоре стою и будто ступор напал. Знаю что говорить, как крутиться с женщиной. Но не могу себя заставить включить пресловутого пикапера. Хочу быть для нее настоящим, чтобы она смотрела именно на меня, как прежде. Марина — единственная из всех девушек, которую я уважаю. И она не желает меня больше видеть.

Как идиот, топчусь в больничном коридоре, не решаясь войти. Мужик, блин — сильный пол. Взглянул бы я прежний на себя сегодняшнего, проклял бы. Хожу, как обсос, смотреть стыдно. Но каждый Бэкхам должен просрать свой пенальти, настало и мое время. Вот это я и сделал, «пролюбил» свою любовь из-за дурацких фотографий.

Рука зависает над ручкой входной двери в палату. В комнате кроме Марины еще одна женщина, остальные три койки свободны. Моя официанточка лежит на боку, отвернувшись к стенке, укрытая синим клетчатым шерстяным одеялом. Внутри щемит от этой картины. У нее сотрясение, поэтому оставили в больнице. Решили понаблюдать. Я привык, что Марина ставит меня на место, провоцирует, каждой фразой разбирает по косточкам, чтобы посмотреть, как я устроен изнутри, а вот такой беззащитной, раненой и несчастной, видеть ее невыносимо.

— Здравствуйте, — прочищаю горло и, не торопясь, иду по палате, аккуратно ступая ботинками по рыжему казенному линолеуму.

Женщина, сидящая на соседней с Мариной койке, слепит белым пластырем на носу. Под ее глазами алеют два огромных фингала. Выглядит жутковато. Ухмыльнувшись, она кивает. И, приветствуя меня, достает пилочку, приступая к полировке ногтей.

— Уходи! — не поворачиваясь ко мне, бурчит Марина из-под одеяла.

Узнала мой голос. Неприятно, что прогоняет. Скучаю по ней, даже сейчас вижу ее и уже скучаю. Потому что опасаюсь, что не хрена у нас с ней больше не будет. Мне как будто руку отрубили. Я молча присаживаюсь на кровать. Матрас пружинит подо мной. Я кладу ладонь на торчащую из-под одеяла девичью ступню в белом носке. Марина дёргается, поджимая ноги.

 — Знаешь ведь, что я не уйду.

— Ничего я про тебя не знаю и знать не хочу, — огрызается Марина.

Паршиво. Если бы можно было, как раньше — беззаботная жизнь из койки в койку. Только вот как раньше, уже не получится. И нажать на кнопку, чтобы разлюбить ее — тоже.

Язык не поворачивается начать перед ней оправдываться. Просто глажу ее ногу. Орать, как нашкодивший мальчишка, что эти фотографии отправил Потапенко не я, а Алекс? Не по-мужски это: тупо и по-детски. План захвата богачки был моим, и фотографии тоже сделал я. Все равно виноват. Не последний кусок доедал, чтобы в контору «Земли» любой ценой пробиваться. Захотелось красивой жизни? Получи и распишись. Должен был удалить их и не допустить ситуации, при которой Алекс додумался сделать это за меня.

Марина ко мне не поворачивается. Отсюда мне видны бинты и пластырь, и синяк на пол ее лица. Она будто чувствует, натягивая одеяло выше. Внутренности пробирает холодом от несправедливости. Врач сказал, что все прошло успешно, и после заживления следа от травмы почти не останется. Но я боюсь другого. Что, пережив весь этот кошмар, Марина никогда не подпустит меня к себе так близко, как было до этого.

— Ты мне очень дорога, Марин. Я с тобой изменился.

— Люди не меняются.

— Лупите своих баб, а потом прощения просите, — ржёт пациентка с соседней койки, встревая в нашу с Мариной беседу.

Ее резкий голос заставляет поежится, будто только что я увидел нечто ужасно отвратительное. Смотрю на даму бальзаковского возраста и думаю о своем. Доказывать что-то кому-то я не намерен. Я Марину только ласкал, ударил ее недоразвитый дебил из универа. И все равно противно, что моя девочка оказалась в такой ситуации, когда про нас могут такое подумать. Я найду способ отомстить. Делами докажу свои чувства, а не словами. Слова больше Марине не нужны. Главное, чтобы все получилось.

Встаю и ещё раз сжимаю ее ногу, прощаясь.

— Я вернусь, Марин. Понадобится время, прежде, чем ты начнешь мне снова доверять.

— Ты хоть знаешь, как ты мне больно сделал? — снова бурчит, не высовывая даже носа из-под одеяла.

— Мне тоже больно, Марин!

— Замолчи!

Молодая моя, горячая девочка, импульсивная и резкая, считает, что я ее предал. В какой-то степени так оно и есть. Раздумывал, решался, с другом все это обсуждал, вместо того, чтобы сразу же выкинуть на хрен в урну план с Потапенко.

— Молчать, а потом жалеть об этом всю жизнь? — говорю ей, не могу просто так уйти.

— Меня чужой мужик приезжал успокаивать. Ты хоть понимаешь, как это мерзко? — приглушённо шепчет она из-под одеяла.

— Просто поверь мне, Марин.

— Да он играет тобой, — кричит с соседней кровати телка с заклеенным носом. — Я таких «красавчиков» за версту чую. На него же один раз глянешь и сразу все понятно. У него, таких как ты, Маринка, миллион!

— НЕПРАВДА! — громко протестую.

Лучше бы молчал. Но подобных отношений, как с Мариной, у меня действительно никогда не было. Не раскрывался я не перед кем так сильно.

— Убирайся, — начинает она плакать, а мне бы ее обнять, прижать к себе, чтобы дышать не могла, и вся моим запахом пропиталась, но я понимаю, что это не поможет.

— Верить клева, Марин, — говорю ей на прощанье. — Верь в нас, Марин, оно ведь того стоило.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍