Глава 43

— Опять прятались? — спрашивает Анжелика, поигрывая бровями.

Она не сплетница. Просто весёлая и неунывающая девушка. Пытается, чтобы я себя чувствовала не одинокой среди чужих людей. А я замираю от неловкости: а что, если все заметили, что исчезла из зала не только я, но и Ольга? Не сложат ли два плюс два? И от этого становится неуютно и стыдно. Лицо вспыхивает. Анжелика довольно смеётся, грозя мне пальчиком.

— Я ещё никогда не видела, чтобы Стефан так увивался за девушкой. Даже радостно за вас.

Она всё неправильно понимает, но я не собираюсь её переубеждать, тем более, что вслед за мной в зале появляется и сам «жених».

— Не буду тебя смущать, — подмигивает Анжелика, а я готова провалиться сквозь землю. Сейчас только Ольги не хватало для полной картины. Но Ольга не возвращается пока что.

Я почему-то представляю, как она лежит на диване, расслабленная, удовлетворённая, обласканная, получившая свой оргазм, а не стыд, как я. Пока меня не было, они, наверное, успели продолжить… Или нет?..

По Нейману ничего нельзя прочесть. Он всё такой же. И одежда у него в порядке. И лицо — подошва: жесткая, негнущаяся маска, за которой чувств и эмоций не видно. Не понять: злится он или расслаблен. Я запрещаю себе видеть другое лицо — то, что приоткрылось мне, когда… Лучше не думать об этом.

— Если ты прикоснёшься ко мне, я закричу, — говорю тихо, но твёрдо, как только он приближается ко мне. — И я хочу уехать. Просто прикажи. Твой водитель отвезёт меня в квартиру. А сам можешь оставаться.

— Мы уезжаем вместе, — кивает он мне. — Я только попрощаюсь.

Меньше всего я хотела бы оказаться с ним сейчас рядом в замкнутом пространстве. Но у меня выбора нет. Зато он неукоснительно следует моей то ли просьбе, то ли приказу: не касается, хоть и делает вид. Я чувствую жар его ладоней возле платья. Имитация прикосновений. Суррогат чувств на людях. Ложь в высшей степени для окружающих. Но всё, что он делал, и есть фарс. Я только прикрытие. Фиговый листок.

По всему выходит, ему это жениховство не особо нужно. Иначе он был бы осторожен. Никогда бы не допустил то, что происходило в той комнате, где его могла застукать не только я, а любой из присутствующих на празднике. Я могла сломать голову, но так и не докопаться до истины. Всё неправильно и нелогично. К чёрту. Не думать и не гадать, иначе можно потерять себя и не вернуться обратно.

В машине он садится рядом. На заднее сиденье. Хоть я бы предпочла, чтобы он сидел впереди и оставил меня в покое.

Вжимаюсь в дверцу авто. Чувствую, как Нейман сокращает расстояние.

— Не прикасайся! — получается жалко, немного истерично.

— Только без слёз, — обдаёт меня холодом.

Идиот. Я бы и хотела, но заплакать не могу. И это сейчас мне на руку.

— Ты не тот, Нейман, по ком льют слёзы.

— А по ком льют? По таким щенкам, как Инденберг?

Я не сразу поняла, о ком он. Потом догадалась. Роберт. Индиго.

И хоть слова Нейман произнёс так, что уши отморозить можно, я поняла, что наше с Индиго уединение мимо него не прошло. Значит видел. Зацепило, хоть он никогда в этом и не признается.

— Что, так бомбануло, что штаны упали? — съязвила я и впаялась в дверцу ещё сильнее, потому что Нейман пересёк черту, за которой «не притрагиваться» было практически невозможно. Но он ещё держался. Только навис надо мной, как уродливая тень. Меня это не пугало.

Мы ругались. Тихо, сдерживая ярость. По крайней мере, я — точно. А он… мне плевать, что бушевало внутри него. Пусть хоть разорвёт его на части.

Я слышала только, как он дышал. Не так, как обычно. Громче. Сорваннее. Но это длилось недолго. Вскоре дыхание у него выровнялось, он не отодвинулся, но расслабился. Нога его прижалась к моему бедру. Слегка, словно ненароком. Прятаться и отодвигаться мне было некуда, поэтому я предпочла сделать вид, что ничего не случилось.

Он так и не ответил. Весь оставшийся путь мы проделали в гробовом молчании. Но я оставлять эту историю за бортом не собиралась.

— Я хочу уйти, — сказала, как только за нами закрылась дверь квартиры.

— Нет, — другого ответа я и не ждала.

— Я. Хочу. Уйти. Я тебе не нужна, Нейман, признайся уж. Если б эта игра настолько важна была для тебя, ты бы так не поступил. Не стал рисковать. Но тебе плевать на всё. Тебя могли там застукать твои друзья. Что бы ты им рассказывал? Или у вас так принято? Все хлопали бы и радовались?

Он молчал. Стоял, заложив руки в карманы брюк. Лицо каменное, на меня не смотрит. Только по сжатым челюстям можно догадаться, какая борьба внутри него идёт.

— Не принято. Я был не прав.

Я засмеялась. Горько и отчаянно. Он не прав? И это всё?

— Позволь мне хотя бы к Моте вернуться. К Матильде, — поправляюсь, понимая, что сболтнула лишнее. Не нужно ему знать, насколько эта женщина стала мне дорога. — Я не хочу находиться здесь. Рядом с тобой. Не хочу быть марионеткой. Мне не нужны ни твои деньги, ни лживый статус твоей невесты. Всё это лишнее. Я не хочу себя терять. Может, ты считаешь иначе, но даже у таких оборванок, как я, есть нечто большее, чем просто смазливое лицо. У меня есть душа и гордость. И чувство собственного достоинства тоже есть. И принципы. Хотя, вероятно, ты считаешь иначе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Видимо, именно поэтому ты целовалась по углам с первым попавшимся индивидуумом в брюках.

Интонация у Неймана спокойная. Голос ровный. Я бы запустила ему чем-нибудь тяжёлым в голову. Жаль, бесполезно.

— Это ты так решил, что он первый встречный, — возразила не менее холодно. — Я не из пробирки появилась на свет. У меня есть прошлое. И я не собираюсь в угоду тебе от него отказываться. Ни при каких условиях. И уж тем более, когда игра ведётся нечестно.

— А с чего ты взяла, что это игра? — смотрит он на меня пристально. Ни тени улыбки, ни сарказма в голосе.

На миг меня пронимает дрожь. Невольно я себя руками охватываю, чтобы успокоиться. Он блефует, конечно. Продолжает вести только одному ему понятную партию.

— Мне почти девятнадцать. Может показаться, что я доверчива и наивна. Это не так, — сказала я прямо. — И даже если допустить, что нет никакой игры, то не слишком ты преуспел в роли моего жениха. Не очень убедителен. А точнее, вообще провал. Это даже не единица за прилежность, а минус сто. Ниже только айсберги Антарктиды. И то я сомневаюсь.

Снова виснет между нами тишина — тягучая, тёмная, но живая. У тишины — наше дыхание. Мы дышим почему-то в унисон. Я это улавливаю и пытаюсь задержать воздух в лёгких, чтобы сбить этот ритм один на двоих. Но не получается. Он что, подстраивается под меня?..

— Завтра начнём всё сначала, — разрывает он молчание. Я изумлённо моргаю. Он ненормальный?

— Нет, — мотаю головой и сжимаю себя руками ещё сильнее. — Ты просрал свой шанс, Нейман. Я больше не хочу. Отстань, слышишь?

— Мы. Начнём. Сначала, — цедит он медленно, и в его голосе прорывается то ли хрипота, то ли сдерживаемый рык. В комнате темно. Я уже не могу уловить выражение его лица.

Да, мы даже свет не включили. Не до того было. А может, Нейману это на руку. Я не в состоянии была думать об этом. Да и… к лучшему. Лучше его лицо мне не видеть. А то могу кинуться, чтобы ударить или ногтями вцепиться. Бродят во мне такие кровожадные мысли.

— Зачем? Всё повторится. И будет только ещё хуже.

— Не повторится. Я принимаю твои условия, Ника Зингер.

Я уставилась на него, онемела. Кажется, никаких условий я не ставила.

— У всех пар бывают трудности… с пониманием. Это нормально, — холодные спокойные слова ложились ровными слоями. Падали неспешными снежинками за пол между нами, скрывая под собой все неровности и острые углы. Так я это чувствовала.

Он… умел завораживать и подчинять себе. Умел говорить, будто играл на дудочке, что усмиряла кобр или крыс. Кто я для него?.. Кобра или крыса?.. И то, и это — неприятно, но я — нечто подобное, потому что поддавалась его успокаивающей магии.

— Завтра будет новый день. И завтра начнётся с того, что больше к тебе не приблизится ни один мужчина. Ты понимаешь, о чём я.

— А ты? — задохнулась я от возмущения.

— А я не приближусь ни к одной женщине, кроме тебя. Равные условия, Ника. Равноценные. Так будет правильно. Ты права.

— Я не хочу! Ты всё испортил! Ненавижу тебя! — прорвало меня быстрее, чем я успела сдержаться. Меня трясло. Я что-то ещё выкрикивала, но ума хватило не кинуться на Неймана с кулаками. Я и мысли не могла допустить, чтобы к нему прикоснуться. После того, как он стоял перед своей прекрасной Хельгой со спущенными штанами.

Он подождал, пока я выговорюсь. Пока из меня выльется весь фонтан обид и горечи.

— Ты захочешь, — сказал он твёрдо. — А я всё исправлю. Отправляйся спать, Ника.

И я ушла. Развернулась и умчалась. Потому что не было смысла с ним спорить и разговаривать. Не могу сказать, что он меня не услышал, но поступить по-своему не дал.

В сердцах я порвала платье. Порвала и пожалела. Оно стоило сумасшедшие деньги. Утешало лишь то, что я больше никогда бы его не надела. Не смогла бы.

Долго стояла под душем, смывая и этот вечер, и послевкусие, и разговоры. Не могла только смыть из памяти его лицо в момент страсти. Это… было то, что принадлежало мне, как ни странно. Он тогда был мой, хоть я его и ненавидела за то, что мне пришлось через это пройти.

Думала, не усну, но уснула очень быстро.

А утром меня ждали хризантемы и розы. Большой букет с открыткой и бархатным длинным футляром.