Глава 48

Я не отвечаю. Прячу телефон в карман. Потом. Не сейчас. Мне надо пережить Неймана и всё, что между нами случилось. И да, я бы обрадовалась, если б позвонил или смс написал именно он. Но вряд ли в его ледяную голову подобное придёт.

Я вздохнула и отклеилась от стены.

В коридоре, как привидение, маячила худая фигура.

— Девочка моя, — проскрипела Мотя, и столько тоски в её голосе… что я растерялась.

Показалось: она свихнулась от одиночества и молчания. Не понимает, кто перед ней. Путает, принимает меня за ту, ушедшую далеко-далеко внучку.

— Ника, — произносит она, и я понимаю: с головой у Моти — полный порядок. Она знает, кто я. — Я всё видела, — добавляет она шёпотом, прижимая меня к себе. — Он изменился. Я надеялась на это. И очень просила, чтобы Стефан тебя вернул.

Я во всём сомневаюсь, но не хочу ломать Мотину радость. Если ей хорошо, я спрячу свои метания и неуверенность.

— Пойдём отсюда, — тянет она меня за руку на выход, и я почти поддаюсь её лихорадочному возбуждению. Мотя ведёт себя непривычно.

— Нужно одеться, — останавливаю я её. — На улице холод. Зима пришла.

— Да-да-да, — спохватывается она, и снова мне непривычно, как бодро эта «неподвижная» старушка мчится в свою комнату, чтобы появиться через несколько минут в полной боевой готовности — в верхней одежде.

Это не я её тяну за руку, она — меня. Наша цель — любимая оранжерея, которую некая Лилия воздвигла для Неймана.

Нас, наверное, видели все. И то, как бодро передвигала ногами Мотя, забывшая о своём инвалидном кресле. Маленький прорыв. Крошечная победа. Может, как раз этого ей и не хватало — побыть в полном одиночестве, чтобы подумать и соскучиться, найти зацепку, которая вернула её к жизни.

Конечно, это не я, а её Стефан, мальчик, которого она любила всем сердцем.

— Я ненадолго, — говорю, как только мы устраиваемся на лавке среди растений. Я уверена: Нейман вернётся за мной. — Но, думаю, дня три у нас есть. Я попрошу, чтобы он забрал вас. У него большая квартира. Нам вместе будет хорошо.

Мотя качает головой, улыбаясь. Смотрит на меня мудро и чуть лукаво, а я чувствую, как краснеют щёки, как бросает в жар.

— Я вам там не нужна, мне и здесь неплохо. И мне достаточно того, что ты рядом, а он меняется, становится живым. Это то, о чём я молилась последние годы. Даже у таких стальных мальчиков, как он, должны быть чувства.

Вряд ли это чувства. То есть не то, о чём думает она. Нейман просто меня хочет. А это немного другое. Но, может, она и права: даже у таких, как он, есть вполне понятные желания и потребности. А я, кажется, хочу, чтобы он стал первым. Не потому что время пришло, а… сложно объяснить, даже самой себе. Я зависима от того, как тают его льды. На это хочется смотреть.

Хочу содрать с него шкуру и посмотреть на душу. Увидеть то, что за бронёй. Взобраться на вершину и поставить свой маленький флажок покорённой высоты.

Может, с другими девушками он такой же. Я не обольщаюсь на его счёт. Но вряд ли он дарит налево и направо бусы своей матери. Я понимаю, что значит этот подарок. Таким не разбрасываются.

— Какой была его мать? — спрашиваю быстро, чтобы не передумать. — Точнее, родители. Он ведь их помнит, правда?

— Помнит, конечно, — скрипит, вздыхая, Матильда. — Наверное, нельзя об этом рассказывать. А может, даже поздно. Но в детстве он был другим. Мягким. Впечатлительным. И, — пощёлкала она сухими пальцами, — бурлящим, что ли. Очень страстным, восприимчивым.

Я смотрела на Мотю во все глаза. Она сейчас о Неймане?

— Не верится, правда? — пролегли горькие морщинки в уголках её губ. — Очень замкнутым он стал после их смерти. Стефан никогда особо не был близок с отцом. Евгению всегда было не до сына и Таши — так звали его мать. Наташа. Таша. Бизнес. Большие деньги. Какие-то планы и перспективы. На семью оставалось очень мало времени. Немудрено, что мать для Стефана была всем. Самый дорогой и близкий человек. Она его понимала, принимала таким, как есть, любила. Евгению Стефан казался неидеальным. Слишком изнеженным. Ему вечно не хватало в собственном сыне мужественности и твёрдости. Ну, что ж. Стефан таким стал со временем. Может, даже куда жёстче, чем его отец. Может быть, сегодняшний Стефан нравился бы Евгению куда больше. А я вот считаю, что это неправильно — быть человеком слишком больших страстей, что запечатаны внутри и не выходят наружу. И чем дальше, тем глубже пропасть. Но я не теряла надежды, что однажды он хоть немного оттает. Изменится. И, кажется, именно это сейчас происходит. Любовь способна на чудеса, Ника.

Любовь. Она меня напугала своими надеждами. Я ни за что и никогда не хочу сделать ей больно. Между мной и Нейманом определённо что-то происходит, но уж точно не любовь. Тяга. Химия. Непонятные для меня деловые отношения. Мои тайны, которые, как мне кажется, для Неймана вовсе не тайны. Игра, в конце концов. Любовью не пахнет.

— Вы бы не обольщались, — бормочу, потому что и вслух свои мысли озвучить не могу, и давать ей ложные надежды — жестоко.

— Я давно научилась смотреть правде в глаза. А ещё — замечать тайное, то, чего другим заметить не дано, — проводит она сухонькой ладонью по моим волосам. — Не тревожься понапрасну. Просто плыви по его течению. Доверься. И уж он точно знает, где ваш общий берег.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Спорить я не стала. В кармане снова пиликнул телефон.

«Ты не ответила. Всё плохо?»

Снова Индиго.

Я извиняюсь взглядом перед Мотей. И, пока не передумала, набираю сообщение:

«У меня всё хорошо. Не пиши и не звони мне больше. Это лишнее».

Отрезала мостик. Сломала веточку, за которую, наверное, могла бы ухватиться, если станет совсем невмоготу.

Может, потому что всё для себя решила. А может, потому что Индиго, появившийся так внезапно, вынырнувший из недалёкого прошлого, пугал меня и тревожил куда больше, чем Нейман, к которому, кажется, я по-своему привыкла.

Я больше не хотела убегать. Я решила дойти до конца. Игры ли, договора ли. Или чего-то другого. Рано или поздно всё разрешится. Закончится. Или начнётся. Загадывать я н хотела. Но во мне, как и в Моте, поселилась надежда, что я не испорченная кукла, не орудие в память Влада, не битая жизнью и людьми девочка, а нечто большее. Душа. Сердце. Желанная девушка, наконец.

Даже если я ничего не значу для Неймана, у меня есть Мотя и Чертяка. Это уже гораздо больше, чем ничего. У меня есть кактусы и бусы женщины, которая умела любить.

В тот день мы пили чай, много смеялись с Мотей. Читали книги. Между нами нет-нет да пролегали воспоминания. Больше её. Мои тоже, но внутри. Я не хотела делиться своим прошлым, оживлять воспоминания, ностальгировать. Я предпочла не вскрывать рану, не испытывать боль. Меня вполне устраивала некая анестезия того куска души, куда я свалила прожитые годы. Были моменты, о которых я вспоминать не желала. Одинокой девочке сложно выжить, но я смогла как-то.

Вечером, когда Мотя, обессиленная, но счастливая, улеглась в кровать, я проскользнула в малую библиотеку. Долго бродила, проводя ладонями по корешкам книг, а затем решилась.

В подставке на столе — отлично заточенные карандаши. На углу стола — белые листы бумаги. Они тянули меня, завораживали.

Пальцы, оказывается, помнят. Думала уже не смогу. Оказывается, всё возвращается. Я рисовала. Наносила штрихи. Не давала себе думать — жила только этим моментом. Это жило во мне и ждало своего часа.

Чертяка сидит на полу, задрав ногу. Мотино лицо с лёгкой улыбкой на сухих губах. Острые скулы Неймана и глаза…

Телефонный звонок разорвал тишину подобно грому. Рука дёрнулась. Грифель сломался, оставляя на офисной бумаге неровную черту и дырку.

«Стефан» — высвечивается на экране. Помнится, я переименовывала его контакт. Обозначала буквой «Н». Он проверял мои звонки? Снова с маниакальным упрямством вбивал своё имя?

У меня трясутся руки. От неожиданности. А ещё я чувствую, что улыбаюсь. Он всё же позвонил. Ну и что, что ночью?

— Да, — отвечаю я, прижимая телефон к уху.

— Ника, — проваливаюсь в его голос и думаю: лёд — это не совсем и плохо. Лёд — это даже хорошо. Особенно, когда я вспыхиваю и не знаю, как погасить пожар, который взвивается до самого потолка, стоит Нейман вот так, по-особенному, произнести моё имя.