Глава 9

Он даже во сне не оставлял меня — снился и снился, этот чёртов Нейман. Выступал из-за каждого угла, как привидение. Его образ и лицо мучали меня, не давали покоя.

Я брела по лабиринту тёмного дома, спотыкалась, но упрямо шла. Болели сбитые в кровь ноги, саднило пересохшее горло. Хотелось пить и дышать, но вокруг — только равнодушные стены, под ногами — липкий страх, а из-за каждого угла — он, мой палач и враг.

— Уйди, Нейман, — всхлипнула я, когда он оказался слишком близко. Заглядывал в лицо, смотрел пристально. Серые сумерки из-под ресниц сковывали по рукам и ногам, мешали думать чётко — мысли путались.

— У тебя жар, Ника, — возразил призрак и положил холодную ладонь на лоб. Меня заколотило.

— Мне холодно, — возразила, натягивая одеяло до ушей. Странно. Только что брела не пойми куда, а теперь снова в кровати — слишком большой, но почти безопасной. Лишь только прикосновение его руки невыносимо. Хочется сбросить с себя груз, но во сне я настолько слаба, что не могу сопротивляться. — Уйди, ладно? Сгинь, — заклинаю, капризничая.

На какое-то время всё тонет в мороке ночи и, кажется, он наконец-то уходит, а я могу вздохнуть свободно. А потом он возвращается, чтобы меня мучить.

Поднимает меня, как безвольную куклу. Проходится руками по влажной футболке. Меня трясёт, как в лихорадке. Зубы стучат.

— Подними руки! — снова командует. Как же он меня достал…

— Нет! — цепляюсь мёртвой хваткой в одеяло. Я там голая. У меня под футболкой — только трусы. Не хочу, чтобы он меня видел.

— Да, Ника, — голос его заходит в меня так глубоко, словно хочет добраться до самого сердца. Вогнать туда осиновый кол, чтобы я уже никогда не поднялась, не восстала из ада, не смогла его убить.

Он расцепляет мои пальцы — отгибает их один за другим, отнимает одеяло. Я всхлипываю, понимая, что бессильна. А затем он сдирает с меня футболку, я трясусь, подвывая. Нейман вытирает мне подмышки, проходится по груди, задевает сжавшиеся до боли соски, растирает спину, а затем напяливает на меня новую, белую, большую, но сухую. Свою, что ли?..

И в этот момент я осознаю: это не сон. Он действительно здесь, рядом, возится со мной, чокнутой дурочкой. Я кричала?.. Говорила что-то? Почему он пришёл? Что я успела наговорить в бреду?

У меня есть особенность: я плохо переношу простуду. Выпадаю из реальности, стоит лишь температуре подскочить до тридцати девяти градусов и выше. Видимо, я заболела. Сломалась. Как же всё не вовремя-то, а…

— Пей, — подносит он к моим губам стакан.

— Крысиный яд? — спрашиваю, делая глоток.

— Жаропонижающее. Ты горишь, Ника.

— Я — погребальный костёр, — пью невыносимую гадость — какую-то тёплую мочу с запахом банана. Ненавижу бананы. Сильнее, наверное, чем Неймана. — Сгорю и погребу. Отдай одеяло, изверг, я закоченела.

Он молча отбирает у меня почти пустой стакан и, вздохнув, садится на кровать. Миг — и он уже бок о бок. Близко. Я даже испугаться не успела. Его большое тело вытягивается рядом. Рука его нашаривает подушку за моей спиной. Ладонь проходится по белой наволочке.

Я не вижу его лица, но, наверное, он брезгливо морщится, потому что подушка летит куда-то в сторону. Вместо неё появляется другая. Та, что лежала на другой половине кровати.

Запоздало думаю: зачем здесь две подушки? И зачем в комнате для прислуги такая большая кровать?

— Ложись, — этот бес не умеет разговаривать, только командует.

— Ты кинул гранату? — спрашиваю, пытаясь дотянуться до одеяла.

— Ты уже убита, — выдаёт Нейман невозмутимо, — плохая реакция, Ни-ка.

Он умеет шутить? Да быть этого не может. Я брежу. Реалистические глюки. Пока я соображаю, что ему ответить, он хватает меня за задницу и тянет вниз. Укладывает на подушку.

Я брыкаюсь и бью ногой ему в бедро. Могла бы и куда поинтереснее пнуть, но не получилось. Нейман контролирует ситуацию, а я… лежу, придавленная его плечом и рукой.

— Тихо, — его губы возле моего уха. — Расслабься и спи.

Он подгребает меня к себе ещё ближе. Тело у него твёрдое и горячее. От него веет спокойствием. А я… слабая. Озноб уходит, сопротивляться не хочется. Не хватает сил и ненависти, чтобы его оттолкнуть. А самое страшное — я и не смогу. Он сковал меня собой. Запечатал в кольцо своих рук.

Становится почти хорошо. Нейман пахнет чем-то холодным и вкусным. Талыми снегами. Раскалёнными камнями. Знойным воздухом с хрустом обжигающего льда. Слишком много противоречий. От восторга до отрицания. От неприятия к покорности. Вечная скала. Мне её не сдвинуть.

Как только я замираю, он натягивает одеяло, кутает меня, как ребёнка. Губы его касаются моего лба. От этого жеста — простреливает насквозь. До стона. Я бы заплакала от бессилия, но у меня давно внутри — только зыбучие пески. Сухо, как в преисподней.

Последний раз температуру губами мерила моя бабушка. Я не уверена, что Нейман делает то же самое: я чувствую его эрекцию, но мужчина лежит спокойно. Руки его по телу моему не шарят, дыхание размеренное, и если бы не кол в его штанах, я бы усомнилась, что это правда. Какой-то дикий сюрр. Но это Нейман. Может, он такой и есть — возбуждённый, но холодный. Неподвижный и неэмоциональный.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Мне бы испугаться. А я измочалена так, что не пошевелиться. Он может изнасиловать меня — и вряд ли я его остановлю. Вероятно, я заслужила насилие. И, наверное, если он сделает это, у меня будет ещё один повод однажды его убить. Намного весомее, чем годами лелеемая ненависть к человеку, которого я не знала. К мужчине, который очень долго был абстракцией, абсолютным злом. На расстоянии всё казалось намного проще.

Сейчас, когда он лежит рядом, когда я согреваюсь от тепла его тела, когда он желает меня, — всё намного сложнее.

Меня рубит. Я отключаюсь, но всё равно пытаюсь барахтаться, стараясь не уснуть. То ли гадость банановая так на меня действует, то ли хворь одолела.

— Плакали мои платья, — произношу вслух, чтобы вынырнуть из тяжёлой сонливости, которая меня буквально победила.

Нейман фыркает. Странно слышать от него подобный звук.

— Будут тебе платья, — сжимает он меня покрепче. — Спи уже, не упрямься.

Усыпляет бдительность — не иначе. В какой момент я провалилась — не знаю. Но сколько могла — сопротивлялась. Нейман лежал бревном и дышал. Ровно, без сбоев. Убаюкивающее гипнотическое дыхание. Именно оно меня победило в конце концов.

«Мне не нужны платья», — хотела сказать ему. Потому что это правда. Я вообще привыкла больше в джинсах. Старая привычка. Брюки — это удобно. Всегда. А платья — слишком непрактично и опасно.

Но оправдаться я не успела. Да и ладно. Вряд ли ему нужна моя правда. Пусть думает, что хочет. Чем хуже — тем лучше.