Глава 8.

В придачу ко всему, что со мной произошло, я уже несколько недель не выходил в сеть. А ведь в моей прежней жизни интернет порой был для меня в большей степени реальностью, чем окружающий мир. Мне, регулярно оказывающемуся прикованным к постели с очередным сердечным приступом, частенько трудно было считать настоящим то, что считают благом большинство людей.

Зато в бескрайних просторах цифровой вселенной возможности программиста безграничны. Особенно если вне официальной работы он еще и тайный хакер.

А в настоящей жизни я порой не мог пройти и трёх сотен метров, не запыхавшись. Не мог не то, что позволить себе занятия спортом или долгие выезды на природу вместе со своими друзьями, но и полноценных прогулок где-нибудь в парке. Я уже и не мечтал, что когда-либо смогу запросто ходить куда мне заблагорассудится или сколь угодно долго прогуливаться по набережной, не задыхаясь уже в начале пути из-за моего больного и изношенного сердца.

Вот и проводил большую часть времени, уткнувшись в ставший родным экран потертого от времени ноутбука. Зато работал он мощно. Я закачал самые скоростные варианты программ, и эппов и за ним было просто не угнаться. А вот клавиатуру так и не сменил. Буквы немного стерлись от беспрерывного функционирования. Но я уже с закрытыми глазами мог работать на своем любимом лэптопе, так что мне это не мешало.

И вот сейчас мне очень сильно не хватало моего электронного товарища.

Но взамен мне теперь стало легче дышать. И сердце не сжималось среди бела дня так неожиданно и резко, что становилось страшно. В те ужасающие минуты я каждый раз думал, что это конец. Или что он уже очень близко. Ведь каждый новый приступ подводил к краю пустоты, которая намеревалась уже совсем скоро затянуть меня в свою темную бездну небытия.

Быть может, мне не просто так дали второй шанс? — снова посетила меня мысль, которой я пытался оправдать свое появление в богатом доме Никса.

Провидению вздумалось подарить мне все, о чем я только мог мечтать с самого своего детства. Теперь я смогу бежать что есть мочи, научиться играть в большой теннис и даже попрыгать на батуте, — со смехом вспомнил я давно забытые желания маленького мальчика, которого судьба лишила всех этих простых ребячеств.

А раз она решила исправить содеянное со мной, то почему бы не пойти дальше и не претворить в реальность все свои мечты? А заодно и мечты зависящего от меня чудесного человечка, милого миниатюрного ангела с волнительно-прелестными чертами?

Пусть и Дебора порадуется новым возможностям вместе со мной. Купит все, чего только пожелает. Запишется на спорт, прыгнет вместе со мной с парашютом… Да все, что только в голову взбредет можно сделать! Путешествовать, плавать… и еще очень, и очень многое!..

Даже странно, что я не подумал обо всех этих чудесных возможностях в первые же дни. Наверное, пребывал в состоянии глубокого шока и не мог еще как следует оценить, открывающиеся передо мной просторы!

Но по уже заведенной в моих обновленных извилинах схеме я не преминул приписать и это озарение чудодейственному влиянию присутствующей рядом со мной Деборы.

Ух ты! — думал я, расхаживая по опустевшей гостиной после ее ухода к себе, — всего несколько проведенных вместе часов, и такой прилив оптимизма. Уж не влюбляюсь ли я в это чудо во плоти? Или я чересчур скоро начал ее идеализировать, попав в необъяснимую логикой ситуацию? Может, я всего-навсего ухватился за образ Деборы, как за маяк, собирающий вокруг себя мои сумбурные размышления и не дающий им расползтись кто-куда, сводя меня с ума…

День тянулся медленно и нудно. Заняться здесь было особо нечем. Книг для чтения нашлось не много, и большинство из них я уже читал. Зато с радостью обнаружил кое-какие записи Мартина Никса в его личном кабинете. Сюда меня проводила Аделаида, не сдержавшись и пробормотав что-то вроде упрека в трудоголизме. И настаивая, что умение отдыхать — тоже вполне себе полезное человеческое качество.

Кабинет оказался довольно просторным и комфортным. Стены тут были затянуты пластами темного дерева в чуть выпуклые палированные поверхности. На широком представительном письменном столе лежали аккуратными стопками бумаги, документы, блокноты с пометками.

— Мистер Хэнкс велел привезти ваши бумаги из городского кабинета и переложить сюда, — объяснила Аделаида, показывая результат своих трудов. — Все папки миссис Дебора лично разложила в том же порядке, что и там. Здесь Ваш ноутбук, а в выдвижной полочке — прочие мелочи.

— Ноутбук, — задумчиво проговорил я, подходя ближе и присматриваясь к личным вещам незнакомого мне человека, о котором раньше знал лишь то, что он богатый счастливчик, наделенный определенной властью в нашем городе. Отныне же ставший лишь прахом, лишенным даже собственного надгробия и могильной плиты.

— Миссис Дебора очень старалась, правда! — воскликнула Аделаида в сердцах, по-видимому, по-своему неверно истолковав мою хмурость. — Однако если Вы недовольны, мы сейчас же все переделаем. И все будет лежать так, как Вы скажете, — спохватилась женщина, встретившись с моим вопросительным взглядом, который, судя по ее реакции, все еще хранил суровый отпечаток характера самого Мартина Никса.

— В этом нет необходимости, — сказал я, проходя вглубь комнаты и усаживаясь в удобное кресле из дорогой кожи с супер комфортной спинкой. — Вы отлично справились. Спасибо.

Кухарка облегченно выдохнула и поспешила прочь. Мне показалось, что она больше боится навлечь мой гнев на свою милую хозяйку, чем на себя саму. И я ее в этом понимал. С каждой минутой в этой мрачной обстановке я все сильнее загорался ненавистью к своему предшественнику и искренней симпатией к его безвольным близким.

Я неторопливо провел пальцами по крышке черного лепбука Никса.

Посмотрим, что за мысли и секреты ты хранил для своего жесткого хозяина, — сказал я про себя персональному компьютерному разуму, с которым многие годы сотрудничал Мартин.

К счастью, пароль отгадывать не пришлось. Я так понимаю, никому из окружающих и в голову бы не пришла убийственная идея залезть в компьютер самого хозяина дома.

Таким образом я легко внедрился в святая святых деятельности Мартина Никса, прогулялся по страницам малочисленных сайтов, на которые он когда-либо заходил и в памяти которых были сохраненные коды для их открытия.

Все они в основном относились так или иначе к бизнесу и делам. И складывалось впечатление, что Никса и в самом деле редко что могло заинтересовать вне работы.

Я даже испытал что-то, смутно напоминающее сожаление об этой сильной личности, так бездарно просра… прошляпившего собственную жизнь.

А ведь у Мартина Никса было все, чтобы наслаждаться каждым прожитым мгновением. Но вместо этого он часами пропадал в офисах и на важных переговорах, что в принципе вызывает некую толику уважения. Однако, если при этом не вредит близким. Если не идет вразрез с интересами твоей семьи, зависящих от тебя милых и добрых людей, которые так нуждались хоть в капле твоего тепла.

И помимо сказанного, как отметила та же Аделаида, отдыхать и радоваться простым мелочам тоже временами дело полезное.

Вдоволь поковырявшись в компьютере и худо-бедно разобравшись, чем мне теперь предстоит заниматься, я приступил к изучению записей. Потом перешел к полкам и стеллажам. Нашел более или менее полезные заметки. И даже пару новейших руководств и что-то вроде учебников для усовершенствования в сферах экономики.

Часов в девять раздался какой-то грохот, сопровождающийся колебаниям напряжения освещения. А потом электричество и вовсе отключилось. Я почти на ощупь спустился вниз, где кухарка уже успела зажечь несколько толстых свечей. Когда я пришел, Аделаида сочла, что этого света будет мало и отыскала где-то еще и старую керосиновую лампу.

Не помню даже, когда я в последний раз видел подобные красивые древности. Наверное, никогда. Или разве только в фильмах о стародавних временах. Мне так и хотелось украдкой потереть бронзовые инкрустации на боковинах лампы и познакомиться со сказочным джином. Чудеса последних дней заставляли верить, что и такое тут возможно. И, вероятно, я бы и не удивился появись за столом синий волшебный персонаж восточных сказок.

Правда, главное мое желание в жизни уже было исполнено. И я, наверное, долго бы гадал, чего еще можно попросить у раба лампы.

Может, только радости? И счастья. Явный дефицит которых явственно ощущался ежесекундно в этом доме.

Дебора тоже была вынуждена спуститься вниз.

Хотя тайком я тешил себя надеждой, что она пришла не только к свету, но и ко мне. Как обреченный мотылек во тьме ночи, который тянется к теплу огня, хоть ничего кроме болезненного ожога его там, увы, не ждет.

Однако я, конечно, был далек от мысли обидеть эту и так настрадавшуюся душу. Я лишь мечтал о том, чтобы мои рьяные попытки принесли свои плоды. И чтобы Дебора научилась видеть во мне новые черты, не присущие прежнему Мартину Никсу.

Ведь люди часто меняются, пережив критическую ситуацию. Почему бы и Мартину не измениться в лучшую сторону, пережив тяжелую аварию и взглянув на все иначе? К тому же начисто лишившись памяти, а вместе с ней и жестокости, что очерствляла прежде его кровь?

— Миссис Дебора, а сыграйте нам что-нибудь на пианино, — попросила вдруг Аделаида. — А-то сидеть безмолвно в темноте — все равно что криком звать печали в душу. И мистера Никса порадуете, — добавила она вопросительным тоном, устремив на меня взор, полный немой подсказки поддакнуть.

— Не уверена, что Мартину это будет приятно, — криво улыбнулась «моя жена».

— Отчего же? — удивился я такому предположению. — Я с удовольствием послушаю твою игру.

Хотел добавить «дорогая» или «милая», но вовремя одернул себя. Боюсь, даже перетерпев полную амнезию, Мартину не пришло бы на ум приплюсовывать ласкательные эпитеты к обращению.

Интересно, как он ее называл? Точно не «крошкой» и не «малышкой». Просто по имени? Скорее всего…

— Правда? — пришел черед Деборы изумляться.

И мне почудилось, что ее голос чуть дрогнул, от с трудом задавленного на полпути радостного возгласа.

— Конечно, — заверил я ее. — Музыка будет очень кстати.

Я не стал говорить, что очень люблю слушать именно ее игру. Потому что тогда пришлось бы врать, что я ее помню. Как и многое другое, сопутствующее подобным вечерам, сопровождаемым музыцированием, о чем я и не догадывался на самом деле.

А кроме того было ощущение, что реальный Мартин не очень-то жаловал музыкальный талант супруги. Может, Дебора еще только учится играть на инструменте и слушать ее игру настоящее мучение? — проскочила в голове догадка.

Однако в любом случае мне очень хочется приоткрыть завесу и в эту область интересов Деборы Никс. Стать еще на шаг ближе.

— Если так, то я с радостью сыграю, — неожиданно озарилось ее лицо искренней улыбкой, полностью преобразив девушку.

Я аж застыл, не в силах оторваться от этого прелестного личика с почти детскими ямочками на щеках. Такой прекрасной Дебору Никс я еще не видел! И судя по всему, никто не видел. Уже очень давно…

— Отлично, — кивнул я, наконец.

И мы поднялись наверх. Я не сразу понял, в какую комнату мы направляемся. Ведь логичнее было бы, если б пианино находилось здесь же, в гостиной. Однако тут его не было. К тому же на верхнем этаже были лишь спальни и кабинет, в котором инструмента точно не наблюдалось.

И только пройдя через весь коридор, я сообразил, что мы идем в ее комнату. У самой двери Дебора замешкалась, и я почувствовал, что ей не хочется впускать меня внутрь. Однако желание послушать ее игру взяло верх над природной тактичностью, и я уверенно перешагнул через порог, несмотря на явное смущение хозяйки спальни.

То, что чета Никс еще до аварии не делила общей спальни, а возможно и постель, стало очевидно уже в первые же дни моего пребывания в их доме. Если в городской усадьбе я еще мог списать мои отдельные покои на нежелание Деборы беспокоить мужа в период восстановления, то в «домике на озере» все окончательно прояснилось. А еще в спальнях Никса не было ничего, чтобы намекало на присутствие здесь женщины, в спешке перебравшейся перед выпиской в другую комнату. Ни оставленных в шкафах платьев, в которых хозяйка не нуждается прямо сейчас. Ни случайно оброненных или забытых дамских безделушек в ванной комнате, примыкающей к спальне, либо на трюмо. Кстати, самого трюмо — этого алтаря женской красоты, тоже не было установлено в спальнях Никса. Ни в одном из домов.

Да и все убранство, постельное белье, душевые принадлежности были чисто мужскими. Подобранными в едином холодном стиле. И обстановка больше напоминала холостяцкую квартиру какого-нибудь баловня жизни, чем женатого мужчины.

Так что не нужно было быть детективом, чтобы сложить дважды два. И верные выводы напрашивались сами собой.

Комната же Деборы, в которую я вошел с замиранием сердца, была небольшой, но очень уютной. Кровать у самого окна, аккуратно заправленная покрывалом с нежным цветочным узором. Небольшой старинный гардероб, словно выпавший из портала прошлых веков. С резьбой по дереву и бронзовым ключиком в инкрустированных миниатюрных замочных скважинах.

Книжный шкаф в углу, с собраниями сочинений в потертых и выцветших от времени переплетах. Кресло, когда-то бывшее роскошным, обитое гобеленовой тканью, изображавшей сцену охоты. Тумбочка на изящных ножках, с милым ночником, который гордо носил на головке бежево-молочный абажур с голубоватыми цветочками.

Добавьте сюда еще картины и фотографии улыбающихся людей в ажурных светлых рамочках — развешанные по стенам, выставленные на подставках на прикроватной тумбе и на старинном лакированном после реставрации комоде, с массивными пухлыми выдвижными полками и их тяжелые позолоченные ручки — и атмосфера этой теплой комнаты будет прочувствована вами полностью.

У одной из стен торжественно возвышалось пианино "Rosler".

Мне не нужны были объяснения, чтобы понять — все это были будто бы невидимые ниточки, проведенные из прошлого Деборы. Из того мирка, полного любви, который исчез вместе с переездом в равнодушную вселенную, центром которой провозгласил себя когда-то Мартин Никс.

Дебора робко и неторопливо уселась за пианино. А я устроился в кресле, гостеприимно прогнувшемся подо мной той особой жесткой мягкостью, которую можно прочувствовать, только сидя на старинной мебели, набитой опилками, а не современными губками.

Через секунду комнату заполнили волнительные аккорды переливчатой музыки. Я не очень разбираюсь во всех этих этюдах и ноктюрнах но, по-моему, это все же было одно из чувственных произведений Шопена.

Дебора играла великолепно, ее тонкие пальчики с непередаваемой грацией и изяществом летали по черно-белым клавишам, наполняя комнату и наши сердца волшебным звучанием. Однако грусть, острыми иглами отражавшаяся от каждой следующей ноты, неприятно царапала душу, не позволяя получать наслаждение и ежесекундно напоминая о печалях самой музыкантши.

Не думаю, что в исполнении кого бы то ни было другого или самого великого композитора в этой музыке слышалось бы столько же боли и неприкрытой тоски.

Но кто же все таки посмел сотворить с ней подобное? Неужели… я? От этой мысли стало жутко. А к горлу подступил громадный ком. Тщетно пытался я вернуть себе покой, напоминая, что не являюсь настоящим Мартином Никсом. Что я лишь оболочка ее мучителя. И что не должен был бы чувствовать вину за первого обладателя этого тела. Однако я чувствовал…