Глава 59

Кирилл

Двадцать четыре минуты.

Двадцать четыре минуты, и на я вижу заправочный информационный щит на неосвещенной обочине. Еще сто метров, и вы уходим направо не запасную полосу движения, которая заканчивается въездом на заправку.

Стас не успевает сбавить скорость, поэтому нас встряхивает на лежачем полицейском, от чего клацают зубы.

— Твою мать! — стонет он.

Отстегиваю ремень, и мы изумленно пялимся на то, что там творится.

Пара машин на колонках, перед входом в минимаркет машина частного охранного агентства. Правее полицейский “уазик” с включенными проблесковыми маячками. В ограждение, которое тянется по периметру заправки, въехал знакомый мне черный джип “мерседес”. Из-под капота валит дым, водитель… сидит на земле рядом. И у всего этого человек человек десять зрителей.

— Ох-ре-не-ть… — резюмирует Стас, тормозя у бордюра.

Рядом с моим бывшим отцом присел на корточки полицейский, вокруг толпится народ. Лицо у него в крови. Толи от столкновения “мерседеса” с оградой, толи…

Выходя из машины, я впиваюсь глазами в сидящую на асфальте фигуру, чувствуя, как вскипает в крови адское желание всадить кулак в его печень, но вместо этого на автопилоте бегу к минимаркету.

Внутри тоже бардак.

Кассир, женщина в синей кепке, стравливает ЧОПовцам ситуацию, активно жестикулирую. Сворачиваю направо, к туалетам, все на том же автопилоте. На этой заправке я бывал раз сто по пути в столицу. На ближайшие тридцать километров их две. Эта, и та что чуть дальше.

Толкнув дверь туалета, вхожу в коридор, где напротив одной из дверей стоит полицейский и долбит по ней костяшками пальцев.

— Дайте мне, — тесню его в сторону и кричу. — Ань, открой.

Замок щелкает через пару секунд. Она открывает дверь, и передо мной предстает бледное лицо с распахнутыми зелеными глазами. На ней фиолетовая куртка, джинсы и свитер. Рыжие волосы выглядят беспорядочной кучей еле заметных кудряшек. Они перестали дико крутиться с тех пор, как стали отрастать. На ее щеках я вижу засохшие дорожки слез, тонкая полупрозрачная кожа под глазами слегка посинела, и несмотря на это, она выглядит так, будто готова ринуться в следующий бой, если потребуется. Прямая, как струна и затаившаяся, как маленький, но очень кусачий зверек.

Нахрен все…

Просто в задницу.

Шагнув внутрь, сгребаю ее в охапку.

С тихим рваным вдохом Аня обнимает меня за шею, и я сжимаю ее так, что она почти перестает касаться ногами пола. Ее нос прижимается к моей холодной щеке, делает очень глубокий вдох. Своим носом я вжимаюсь в ее шею, и тоже вдыхаю.

От ее запаха прикрываются глаза.

Она дрожит. Реально дрожит. За эти дни я видел, какие кордеболеты может выкидывать ее тело под воздействием токсикоза, и это один из них.

Сжимаю ее крепче, трамбуя в свою куртку.

Часто и коротко дыша, Аня вдруг обмякает. Становится податливой.

Не открываю глаз, занимаясь тем, чем так любит заниматься она сама. “Просто чувствую”, так она это называет. Так она называет соприкосновение наших тел при полностью выключенном свете.

Я просто чувствую. Ее хрупкое тело. В сравнении со мной в ее теле все хрупкое. Ее это заводит, я знаю. Она любит, когда я применяю немного силы. До нее я с девушками трахался, а с ней хочу заняться любовью. Медленно, блять. И основательно. Как только смогу сделать это, просто сдохну от счастья.

Помимо всего прочего, чувствую запах мандаринов повсюду.

— Разместилась с удобствами? — спрашиваю сипло, открыв глаза и осмотревшись.

На умывальнике вскрытый мандарин, который дает запах, на полу сумка с продуктами, из которой выпала коробка молока.

— Где ОН? — шепчет Аня.

— В глубокой жопе, — присев, подхватываю ее на руки.

Она утыкается носом в мою шею, и у меня по спине бегут мурашки. В этом и проблема, если я “чувствую” ее дольше пяти минут подряд, начинаю ее хотеть. Я уже давно не уверен в том, что нам бы удалось избежать залета, если бы… все шло своим чередом.

Душу свою скотскую сущность. Я научился неплохо ее контролировать, и сам не заметил, когда это произошло. Когда я стал таким уравновешенным и, твою мать, взвешенным? И кому должен сказать за это спасибо?

— Девушка будет давать показания? — полицейский отходит в сторону, давая мне пространство.

— Будет, — отвечаю ему. — Только не сегодня.

Ее знобит, чувствую даже через одежду.

Стеклянные двери в зале разъезжаются передо мной. Холодный сырой воздух окружает со всех сторон.

— Что за хрень… — бормочет Аня, приподняв голову.

— Сам не знаю, — отвечаю, идя к машине.

Стас вышагивает возле покалеченного “мерседеса”, разговаривая по телефону. Пострадавший все там же, на асфальте.

Опустив Аньку на ноги, помогаю ей забраться на переднее пассажирское.

Кусая губы и хмуря брови, она вытягивает шею, пытаясь рассмотреть что происходит у ограды. Натянув на ладони рукава свитера, обнимает себя руками.

Стас бежит трусцой бежит к нам, пока я снимаю с себя куртку и прикрываю им Анины плечи.

— Уфффф… — ежится, скрываясь под ней по самый нос.

Ветер продувает насквозь мой свитер, но я мало на что способен сейчас реагировать. Заглянув в салон, брат спрашивает:

— Ты как, пупс?

— Круто… — выдавливает она.

— Ага… вижу, — откашливается. — Сейчас скорая подъедет, — кивает себе за спину.

Чешет бровь и добавляет:

— Он… кхм… не справился с управлением. Вообще, кажется педали перепутал на фоне… болевого эффекта… втопил по газам и поцеловался с забором… как-то так…

Анька хлопает глазами, переводя их со Стата на “мерен”.

— Останешься здесь? — прошу его. — Промониторить.

— Ага, не вопрос, — прячет руки в карманы куртки.

— Возьми контакты у зевак. У кассирши тоже. И у ЧОПовцев. А менты пусть видео с камер зафиксирует. Заплати если надо, — набрасываю ему задачи.

— Блин, — закатывает глаза. — Вали уже. Я не тупой.

— Обычно нет, — обхожу его, направляясь к водительской двери.

Сев за руль, пристегиваю ремень и смотрю на Аню.

Повернув ко мне голову, выпаливает:

— Он теперь меня посадит?

— Это ты его посадишь, — обещаю. — Если захочешь.

Задумавшись, она смотрит в окно.

Он вляпался по самые гребаные помидоры, и если она захочет вколотить в его гроб последний гвоздь, я дам ей молоток.

Дернув рычаг, давлю на газ.

— Что ты натворил, а? — спрашивает сокрушенно. — Ты ему что, в суп плюнул?

— Ага, нассал, — издаю усталый смешок.

— А конкретнее?

Выбравшись на дорогу, начинаю набирать скорость.

Чувствую, как глаза Ани плавают по моему фейсу. Она не отстанет. В ней есть одна характерная особенность — иногда она умеет упираться рогом так, что с места не сдвинешь.

— Я отжал у него завод, — изрекаю наконец-то.

— Какой завод? — недоумевает.

— “Пегас”, — поясняю.

— Я про такой не слышала.

— Ты и не могла. Он находится в области.

Бросив на нее взгляд, вижу, как вращаются в ее голове колесики.

— Что значит отжал? — смотрит на меня с подозрением.

— Значит, что забрал себе.

— Что, весь? — требует звонко.

— Нет. Пятьдесят один процент.

— От ста?

— Да, — смотрю на нее весело. — От ста.

— Не смешно, — пеняет. — Я в экономике не бум-бум.

— Я в курсе, солнце, — продолжаю улыбаться.

Она замолкает на пару минут, не меньше. Глядя перед собой, думает. Шевелит бровями, ерзает по сиденью. Посмотрев на меня, нервно спрашивает:

— И как ты это сделал? Как… отжал?

Вздохнув, смотрю на убегающую впереди дорогу.

Я знаю, что получу пиздюлей. Прямо сейчас.

— Скрестил доли трех человек. Стаса, матери и бабули. Они отдали мне свои доли, на разных условиях. Хочешь документы посмотреть?

— Нет, я хочу, чтобы ты объяснил мне, блин, на пальцах! — злится она. выпрямившись на сиденьи. — Хотя, ты можешь мне вообще ничего не рассказывать. Так ты обычно делаешь.

Рухнув назад, отворачивается к окну, и в темноте салона я вижу только очертания ее профиля.

— Ты себя видела? — требую у нее. — Ты как привидение уже три недели. Я даже дотронуться до тебя боюсь. Мы с Борисычем на цыпочках ходим, и если ты думаешь, что я не знаю, как ты плачешь раз по восемьсот в день, то зря. Ситуация пиздецовая, но ты лучше слезами умоешься, чем сознаешься, как тебе херово на самом деле. Так что не я один здесь ничего не рассказываю!

Когда я уезжаю, она спит, когда приезжаю тоже спит. Ну или подыхает в туалете.

— Ты занят, я не хочу тебе мешать, — выплескивает она. — Теперь я хотя бы знаю, чем ты занят!

Ну, класс!

Врубив поворотник, съезжаю на обочину и торможу в обесточенной глухомани.

Развернув корпус, упираюсь рукой в руль и парирую:

— Я четыре раза в день спрашиваю, как у тебя дела? Ответ всегда один “нормально”. По-твоему, я зачем это спрашиваю? Для красоты?!

— Я справляюсь! — запирается в свой панцирь.

— Нихрена, — злюсь.

Обхватив пальцами подбородок, разворачивая ее лицо к себе.

— Твой дед сказал, тебе предложили лечь в больницу. Че ты упираешься?

— Я справляюсь, — повторяет упрямо. — У меня учеба…

— Ань, — выпустив из себя пар вместе с воздухом. — Ты не справляешься. Тебя, блин, колбасит так, что я каждый вечер хочу скорую вызвать.

— Я… — поджимает губу, глаза наполняются слезами. — Я каждый день думаю, что вот завтра станет легче… ведь не может же быть так дерьмово вечно!

— Все так плохо? — обнимаю ее щеку ладонью и прижимаюсь к ее лбу своим.

В ее дыхании мандарины. Я хочу целовать ее. Хочу быть нежным. Я до усрачки люблю ее касаться.

Я знаю, что все плохо. Но я, блять, не знаю, насколько!

— Угу… — всхлипывает. — Мне целый день кажется я умираю…

— Блин…

— Не могу пошевелиться… будто меня плитой придавило… я даже думала…

— О чем?

— Нет… — трясет головой. — Ни о чем…

— О чем? — требую не по приколу.

Шумно сопит.

— Думала прервать, — отвечает хрипло.

Я не могу ее винить.

Из того, что я видел… моя рациональная натура так бы и поступила. Она не есть, толком не спит, вегитатирует. Уже почти три недели. Один раз у нее даже кровь носом шла. От этого реально может съехать крыша.

— Хочешь прервать? — откинув голову, смотрю в ее глаза. — Я не буду возражать.

— Нет. Я лягу в больницу. Я больше не буду терпеть… — говорит устало.

— Это поможет?

— Не знаю…

Прикрыв глаза, выдыхаю.

Когда-то я назвал ее трусом.

Я был зол. Был эгоистичным мудаком. А сейчас… все зависит от ее упрямства. Не от моего. Не от меня вообще. Только от нее.

Я уже знаю, что она приняла решение. И его не сдвинуть. Мы втягивались в этот “процесс” вообще нифига не понимая, а теперь все реальнее некуда.

— Скажи, что тебе нужно, я все достану, — смотрю на нее, твою мать, сурово. — Все что скажешь.

В ее глазах смятение. Они кружат по моему лицу. Между губ появляется кончик языка. Облизнув им губы, она спрашивает:

— Ты что, теперь миллионер?

— Пока нет, — отвечаю.

— Дубцов… — предупреждает.

— Стану им после распределения дивидендов. Оно через четыре дня.

— Охренеть… — возводит глаза к потолку “порше”.

— Прорвемся, — обещаю.

Прижимаюсь своими губами к ее. Хочу поцеловать, но ее начинает тошнить.

Закашливается в кулак. Быстро нахожу в кармане своей куртки, которой она накрыта, мандарин. Чищу за секунду. Она выхватывает его и кусает. Откинув голову, утирает со лба пот.

Посмотрев в зеркало, с визгом шин выпрыгиваю с обочины.

Гоню по пустой трассе, как ошпаренный.

Добираемся до клиники через сорок минут. Пока едем, рассказываю о том, как стал владельцем завода. Она слушает, но ей хреново. По вечерам она обычно так и выглядит, все, твою мать, по графику.

На ресепшене оформляю госпитализацию.

Плачу Анькиной картой. Почти все деньги по-прежнему у нее.

Она сидит на стульях у окна, закутанная в мою куртку.

— Пошли… — ставлю ее на ноги.

Проведя мимо лифтов, торможу нас у окна. Здесь у нас уже дофига “свиданий” было. И будет, по всей видимости.

Снимаю с ее плеч тяжелый пуховик и бросаю его на подоконник.

Обняв за плечи, прижимаю Аню к себе. Обняв меня за талию, молчит.

— Тебя сейчас врач опросит. Что-нибудь вколят. Завтра привезу твои вещи, — кладу на ее макушку подбородок. — Напиши, что нужно.

— Да плевать… — выдыхает мне в грудь. — Может я тут до сентября.

— Потянем, — смотрю в окно поверх ее головы.

Фыркает и всхлипывает.

За окном на перекрестке движение. К этому городу я теперь привязан. Это условие Натальи Семёновны Дубцовой. Я не могу скинуть свои акции “Пегаса” кому-то за пределами семьи, иначе бабуля от меня “откажется”. Я слишком ее люблю, чтобы рисковать. Выкупить у меня такой пакет мало кто из семьи в состоянии. На данный момент никто. А это значит, что я теперь активный участник управленческого процесса.

— Деду подарок на день рождения у меня во втором ящике стола.

— Ладно.

День рождения Борисыча послезавтра. Будем без нее, это уже очевидно.

Я не хочу оставлять ее здесь. Не могу разжать руки. Не могу, твою мать. Я знаю, что будь ее воля, она бы здесь не осталась. У нас все через задний проход, и так уж вышло, но не могу разжать руки.

Она свои тоже.

— Кто тебе звонил? Сегодня ночью, — полушепотом.

— Ань, — разъясняю вкрадчиво. — Мне девушки по ночам звонят с пятнадцати лет. Раз в месяц стабильно. Я не знаю, кто это звонил. Мне вообще насрать.

— Ты ответил! — подняв лицо, пытается загнать меня в угол.

— На автомате. Что мне теперь сделать? Перезвонить?

— Делай что хочешь… — отворачивается.

— Дубцова, — рукой приподнимаю ее подбородок. — Я. Тебя. Люблю, — по слогам проговариваю. — Это что, не понятно?

— Почему не рассказал мне сразу?!

— Ты не хотела слушать, — сообщаю очевидное. — Ты меня не слушала.

Ее лоб прорезает складка.

По-моему, она была в аффекте. Пиналась и психовала. Что я должен был сказать?!

По-крайней мере теперь я понимаю, на какой грани она болталась все эти дни.

На грани долбаного нервного срыва.

За моей спиной возникает медсестра.

Она суетливая и немного дерганая. Мне приходится разжать руки, и Аня выскальзывает из них, как песок.

— Пока… — шепчет направляясь к лифтам.

Обернувшись через плечо, взмахивает рукой.

Остаюсь один в пустом коридоре клиники.

Ее стены я уже почти ненавижу. И я ненавижу, что мою жену у меня вечно кто-то пытается забрать. Обстоятельства или люди. Я, блять, это ненавижу.