Глава 24. Крестная

Назима

Взволнованная Анна Ивановна встречает нас прямо на первом этаже возле поста охраны.

— Мамуль, привет, — улыбается ей Семён. — Сразу говорю, у нас все хорошо.

— Да как же хорошо! — восклицает она. — Мне тетя Маша уборщица позвонила. Сказала, что в кабинете Тихомирова погром. Разбиты стулья, стекла в шкафах, алкоголь разлит. А Назима выбежала из приёмной, будто за ней волки гнались, и с тобой уехала.

— Вот тетя Маша, — цокает языком Семён. — Разведка такой кадр потеряла.

— Это мой личный состав! — властно взмахивает рукой Анна Ивановна, прерывая сына.

— Ну тогда принимай пополнение состава, — улыбается он ей и, приобняв за плечи, выталкивает перед собой Марику. — Мам, познакомься, эта девушка — моя жена.

— Что? — глаза и рот у Анны Ивановны распахивается синхронно.

— Здравствуйте, — благонравно здоровается Марика и протягивает свекрови йогуртницу. — А это вам.

— Привет, — кивает Семён вышедшему из своей будки охраннику и понижает голос. — Мам, может мы уже в квартиру поднимемся. Или всем расскажем, что у нас в семье происходит?

— Да, конечно! — спохватывается женщина и, хмуро поглядывая на каждого из нашей троицы по очереди, спешит к лифтам.

Видимо, времени движения лифта ей хватает, чтобы справиться с эмоциями. Потому что когда мы входим в квартиру, она решительно и бескомпромиссно разгоняет нас по разным комнатам. Марику с Семёном на кухню, оставляя их новости на десерт, а меня заводит в гостиную и прикрывает дверь.

— Ну? — внимательно оглядывает мое лицо. — Я желаю услышать официальную версию произошедших событий и опухших глаз.

Помедлив с минуту, начинаю рассказывать. Это даётся непросто. Я все время пытаюсь подобрать тактичные формулировки. И когда дохожу до странной реакции Тихомирова на платежку, вижу, как Анна Ивановна на мгновение прикрывает глаза и тяжело сглатывает. Замолкаю.

— Померла, все таки… — заключает она хрипло.

— Кто? — Спрашиваю осторожно и ощущаю, как по рукам разбегаются холодные мурашки.

— Мать Кости, — Анна Ивановна впервые позволяет себе назвать начальника по имени и присаживается на диван. — Значит, если две недели прошло, то и не проводит ее… — качает головой, зависая взглядом в одной точке.

— Почему ему не сообщили? — я подхожу к дивану и присаживаюсь рядом с женщиной, чувствуя, как начинает сосать под ложечкой.

— А не общались они, — пожимает плечами женщина. — Подробности Тихомиров сам тебе расскажет, если захочет. Десять лет назад он последний раз ездил в родной город. Мы только работать с ним вместе начали, а когда вернулся, попросил меня покрестить его.

— Вы — крестная Константина? — удивляюсь.

— Да, — чуть дёргаются уголки ее губ. — Два сына у меня перед Богом. Константин мне тогда Семку доучить в институте помог. Без мужа я бы не потянула. Как тут откажешь?

— Он уволил Семена, — говорю шёпотом. — Подумал, что мы встречаемся. Кричал, телефон мой разбил, — обхватываю себя за плечи. — И целовал…

— Ясно, — она неожиданно притягивает меня к себе и обнимает. — С Семёном — это ерунда. Остынет. Ты не думай, девочка. Костя не плохой. И обидеть тебя не хотел, просто брошенным себя снова почувствовал. Больно ему было. Я ведь видела, что ты в душу ему запала, но почему-то решила, что с Сёмой тебе попроще будет. Всякие вам поводы для общения создавала. Дура старая…

— Вы не старая! — спохватываюсь, отстраняясь. — И не дура, — добавляю серьезно. — У вас замечательный сын.

— Это то хорошо, — кивает она. — Да только Константину теперь даже поехать некуда, — заканчивает расстроено. Оборачивается, хватая со стеклянного столика телефон. — Сильно пьяный был?

— Ну так себе… — отвечаю честно.

— Иди на кухню, — кивает она мне на дверь. Сообрази нам чай. — Мне позвонить нужно.

__

Ухожу, прикрывая за собой дверь. Делаю несколько шагов и неловко останавливаюсь в коридоре.

Ребята тихо перешептываются, стоя возле окна и держась за руки. Семён рисует какие-то узоры по голому животу Марики. Он немного виден из-под короткого топа. Обнимаются, целуются…

Чувствуя себя лишней, перевожу взгляд на входную дверь. Может быть, просто тихо уйти? Но сил остаться одной сейчас нет. Какая же ты жалкая, Назима! Прям самой себя треснуть хочется!

— Назима, заходи, не стесняйся, — замечает меня Марика и, шутливо шикая, отбивает руки Семена.

— Анна Ивановна попросила чай приготовить, — говорю, смущаясь. — Она скоро к вам придёт.

— Все хорошо? — интересуется Семён. — Ты поговорила с Константином?

— Нет, — отрицательно качаю головой. — Не уверена, что он хочет меня слышать…

— Я хочу есть, — резко меняет тему разговора Марика. — Давай уже, хватит вести себя, как в гостях, — подталкивает Семена к холодильнику.

После появления на столе продуктов, атмосфера действительно разряжается. Мы успеваем нарезать бутерброды, приготовить закуски и даже отыскать в верхнем ящичке кухонного гарнитура шикарный склад из коробок шоколадных конфет. У каждого уважающего себя секретаря должен быть такой. Жарко споря, какую открыть первой, не сразу замечаем, как на кухню входит Анна Ивановна.

— О, запрещенку нашли, — притворно-скорбно вздыхает она. — Все открывайте, раз у нас повод. Завтра буду вас ненавидеть.

Она берет со стола коробку зефира и ловко снимает с неё обертку. Марика с Семёном ищут в птичьем молоке «желтые», отковыривая края. Я ставлю на стол чашки и чайник.

— Вы поговорили? — Спрашиваю шёпотом Анну Ивановну.

— Константин сейчас в аэропорту. Через час у него самолёт в Новосибирск. Он просил тебя не увольняться, пока он не прилетит. Сказал, что знает, кому тебя посоветовать в качестве сотрудника, — рапортует мне коллега.

— Это все? — закусывая губу, чувствую, как садиться голос. — И когда он вернётся? Он что-нибудь ещё сказал?

— Как закончит там дела, — отвечает Анна Ивановна и, видя, что в моих глазах снова стоят слёзы, резко добавляет. — Слёзы подбери. Мужик, если ему женщина нужна, в лепешку разобьётся. Мир перевернёт. Константин уже в том возрасте, когда ему ни в коем случае нельзя делать поблажки и попустительствовать. Виноват — пусть думает, разгребает, исправляет. Но не забывает, что в Москве пять миллионов мужиков. И ждать, пока он занимается самобичеванием, никто не будет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я понимаю, — вздыхая, качаю головой. — Вы правы. Только мне не нужны мужчины. И, наверное, хорошо, что так с Константином вышло…

— Нет, ну вы ее слышали, — повышая голос, всплескивает руками Анна Ивановна. — Из-за одного козла решила на себе крест поставить!

Марика с Семёном настороженно замолкают и уже больше не делают вид, что обсуждают кафельную плитку.

— Да нет же, вы не так меня поняли, — решаюсь я на откровение. — Пожалуйста, — обвожу всех глазами, — толко это между нами… — делаю глубокий вдох и… — я беременна, — выдаю на выдохе.

— От Тихомирова? — давится глотком чая Анна Ивановна и закашливается.

— Нет, — объясняю. — От бывшего мужа. Поэтому, мужчина мне не полагается…

— Глупости не говори, — вдруг фыркает Марика. — Это самое крутое, когда у твоего пуза есть отец. И это не в коем случае не недостаток. Это более надёжный фильтр. Вот тебя бы испугало, — поворачивается она к мужу, — если бы ты встретил меня уже беременную?

— Эээ… — ошарашенный ее напором тянет Семён. — Черт! — усмехается и трёт ладонями лицо. — Вот это вопрос.

— Я сейчас с тобой разведусь, — шипит Марика, будто забывая, что сидит сейчас за столом со своей свекровью.

— Марика… ты чего? — делаю ей страшные глаза. Мне снова кажется, что люди ругаются из-за меня.

— А ты мне нравишься, — усмехаясь, грозит ей пальцем Анна Ивановна. — Правильно, так его. Не хочу краснеть за сына.

— Да у вас тут беременная коалиция, — поднимает руки вверх Семён. — Мам, я требую политического убежища.

— В смысле коалиция? — восклицает она.

За столом наступает тишина.

Марика опускает глаза. Семён берет ее за руку.

— Мы тоже беременны, мам, — говорит с виноватой улыбкой. — Ты извини. Так быстро все вышло…

— Поздравляю, — пытаясь казаться равнодушной, Анна Ивановна взмахивает рукой и тянется за салфеткой. — Дожила… Сын на свадьбу не позвал. Ну хоть спасибо, что родить не успели.

— Анна Ивановна, — заглядывает ей в глаза Марика. — Я готовлю плохо. А ещё меня теперь тошнит. Если вы нам будете рады, то мы будем приезжать к вам в гости очень часто и отъедаться.

Мы, как нашкодившие дети, вглядываемся в лицо хозяйки квартиры. И синхронно выдыхаем, когда на нем помимо влажного блеска в глазах появляется ещё и легкая улыбка.

— Твоя жена — лисица, — грозит сыну пальцем Анна Ивановна. — Знай, у тебя не было шансов.

— Не было… — улыбается Семён и, притягивая к себе, целует жену в затылок.

Когда разговор плавно переходит на обсуждение работы Марики, я сбегаю из-за стола и начинаю заниматься посудой, чтобы хоть как-то занять руки и голову.

—

Вяло отвечаю на попытки втянуть себя в разговор и при первой возможности, откровенно пользуясь обстоятельством, что теперь все в курсе моей беременности, сбегаю на свой этаж.

Позвонив на пост охраны, сообщаю что вернулась домой, и закрываюсь в душевой кабине, надеясь смыть сегодняшний день.

Особенно остервенело тру щёткой губы, чтобы перестать, наконец, чувствовать на них вкус Тихомирова! Но вопреки логике он никуда не уходит. Я словно помечена.

Горячая вода лупит по голове и плечам, совершенно не помогая расслабиться. Слёзы текут. Я снова жалею себя и… прощаюсь. Да. Мысленно со всеми своими мечтами о Константине. Потому что просто не вижу способа и варианта быть с ним вместе.

Во-первых мне страшно. Я слишком хорошо знаю, как разрушительна бывает мужская ревность и боюсь, что ещё раз этого не переживу. Во-вторых не уверена, что смогу удовлетворять потребности Константина в постели. Просто потому что не умею! И прекрасно понимаю, что в этом вопросе он балован. В-третьих его странные вопросы о детях… Что бы не говорили Марика и Анна Ивановна, я не верю, что мужчине может быть нужен чужой ребёнок. Он захочет своего. Я не хочу, чтобы мой малыш чувствовал себя лишним. В-четвёртых… Вика скоро родит Тихомирову того самого «своего». И мать первенца — это как первая жена. Она будет в жизни мужчины всегда. Это правильно. Но я просто не вывезу этого ощущения конкуренции. Ооо… хватаюсь за голову и прикладываюсь лбом к стеклу от этого безумного диалога с самой собой. И в-пятых… я, кажется, влюблена в него. Самым опасным, иррациональным женским и всепрощающим чувством. Аяза я не любила. Потому принимать от него уничижающие слова и поступки было не так больно. Гордость, если ударить, она гнётся, а сердце — разбивается.

Смыв с себя мыльную пену, неожиданно ощущаю, что начинает тянуть живот. Это действует на меня, как ушат холодной воды. Что же я творю?

Быстро делаю воду почти комнатной температуры, наспех домываюсь и, завернувшись в полотенце, бегу на кухню. Выпиваю, на всякий случай, спазмолитик с валерьянкой и укладываюсь в кровать, обложившись подушками.

Чтобы снова не начать ни о чем размышлять, включаю телевизор и щелкаю пультом в надежде найти что-нибудь интересное. Может быть, старый фильм или передачу.

И вдруг на одном из музыкальных каналов мой взгляд цепляется за знакомый женский образ. Я даже сажусь на кровати, чтобы лучше видеть изображение и делаю звук погромче.

— Сегодня на премии «РусМьюзикНайтс» просто нереально жарко, — запальчиво вещает харизматичный ведущий под лучами софитов. -

Звёздные гости продолжают прибывать. Зажгите эту ночь вместе с нами. Для вас самые топовые диджеи и исполнители. Яркие ведущие, девочки, помашите ручками…

Камера переключается с парня на задний план, и теперь я могу рассмотреть девушку, что привлекла мое внимание, более детально. Красное платье, высоченный каблук, в руках почти допитый бокал шампанского… Вика. Смеется, развязно целует в губы вторую девушку в золотом платье, видимо, свою соведущую.

От вспыхнувшего негодования просто немею. Нет, не потому что ханжа. А потому что Константину сейчас так плохо… Почему она не рядом?

«Это тебя не касается, Назима.» — Обрываю порыв морализма. — «У каждого своя работа, и если людям так комфортно…»

Щелкаю пультом дальше, пока на одном из каналов не нахожу детский мультик про зелёного орка и заколдованную принцессу. Честно заставляю себя посмотреть половину и на очередном душещипательном моменте не выдерживаю. Подхватываюсь с кровати, начиная метаться по комнате. Как? Как вообще так можно? Каким бы Тихомиров ни был засранцем, это не даёт права Виктории его позорить, да ещё и пить! В положении! Она должна была все бросить и улететь вместе с ним!

Останавливаюсь возле окна, несколько секунд смотрю в желтый свет фонарей, пока он не начинает расплываться от подкатывающих к глазам слез, и решительно хватаю со стула вещи. Натягиваю их на себя, не сильно заботясь о сочетании, накидываю на плечи палантин и выбегаю из квартиры.

Игорь с Вадимом замечают меня даже раньше, чем я успеваю постучать к ним в стекло. Вскакивают с мест, переворачивая доску с нардами и вылетают мне на встречу.

— Что случилось? — Спрашивают почти синхронно. Их руки машинально ложатся на ремни. — Вас кто-то напугал? Кто? Где?

— Нет, нет — торможу, выдыхая и даже пытаюсь улыбнуться. — Все хорошо. Почему вы не уехали? — удивлённо смотрю на своего водителя.

— Партию в нарды обещал. Засиделись, — обескуражено отвечает он. — А почему вы бегаете по подъезду. Спать же давно пошли…

— Извините… — опускаю глаза. — Я могу попросить у вас телефон. Мне нужно позвонить Константину.

О, мамочки! Срочно! Пока я не передумала.

— Хм… да, — растеряно кивает Вадим. — Только если он уже прилетел.

Достает телефон из кармана, делает дозвон и подаёт мне.

Прилетел? Может, и нет. Сколько лететь до Новосибирска? Часа три-четыре? Смотрю на время. Сейчас три ночи.

— Извините, я отойду… туда, — указываю на небольшой закуток, с хранилищем велосипедов и колясок.

— Ладно… — настороженно отвечает охранник.

Спеша к своёму укрытию, чувствую на спине два внимательных взгляда.

Может быть, то что я делаю, это сейчас зря. И даже, может быть, совсем Константину не нужно. Но мне очень хочется его поддержать. Как он меня…

— Алло… — слышу в трубке его хриплый и уставший голос. Пьяный. Потухший. — Говори поживее, Вадос, а то сейчас труба сядет…

— Константин Петрович… — подаю голос и даже на расстоянии чувствую, как он замирает.

— Назима… — отзывается эхом. — Что-то случилось? Почему ты не спишь?

— Да, случилось… У вас, — отвечаю ему и набираю побольше воздуха, чтобы не сбиться. — Я знаю, что вам сейчас кажется, что вы один. Что вы никому не нужны. Вам обидно, что тот, от кого вам больше всего хотелось услышать, что вы — хороший, теперь никогда этого не скажет. Кажется, что сейчас самое время послать все к дьяволу и перестать к чему-то стремиться, но вы ошибаетесь… Вы — хороший, Константин. Один из лучших. Вы даёте работу сотням человек. Вы продвигаете действительно интересные проекты, от которых улучшается качество жизни городов. У вас есть друзья. У вас обязательно будет любящая семья, если вы этого захотите. В ней вы сможете создать то, что всегда хотели бы иметь в детстве. Поверьте, у половины людей этого нет… — осекаюсь и замолкаю, переводя дыхание. — Константин? Вы здесь?

— Да… — почти неслышно отвечает он. — Ты знаешь… — издаёт звук похожий на истеричный смех или стон. — Она, — я сразу пониманию, кого он имеет ввиду под этим местоимением, — на меня целую папку вела. Статьи из газет и журналов вырезала. Вике рога нарисовала…

Связь резко обрывается. Разрядился… Но оно и к лучшему.

Я опускаю телефон и сжимаю его в кулак, испытывая странное желание одновременно улыбаться и порыдать. Нет, принципиально сейчас ничего не изменилось, просто в душе что-то очень тяжёлое встало на свое место и перестало душить. И как бы не выглядел звонок, я не жалею, что его совершила.

Возвращаюсь к посту охраны и возвращаю Вадиму телефон.

— У вас все в порядке? — в очередной раз интересуется он.

— Да, — отвечаю ему теперь абсолютно искренне. — Спокойной ночи. Завтра поедем в офис к десяти.

Стараясь не расплескать очень тонкое ощущение равновесия, прихожу домой, завожу на телевизоре будильник и сразу ложусь спать.