17. Точки над ё

Днём 31 декабря зачем-то наготавливаю целый праздничный стол. Привычка, мать её!

Существую как бы в двух измерениях. В одном я прежняя. Моя физическая оболочка жива. Хожу. Дышу. Работаю. Ложусь спать. Даже иногда засыпаю. Надо бы поплакать. Не получается. Мамин голос из детства «побольше поплачет, поменьше поссыт» не даёт выплакаться. Это запрет на слёзы. Обесценивание. Слёзы как моча. Следовательно, и причина слёз ничтожна. Мои эмоции, переживания — ничто. Я сама ничто.

В другом измерении я не чувствую тела. Внутри словно залито всё металлом. Чугуном, судя по тяжести. И душа тоже ничего не чувствует. Я теперь точно знаю, где она находится — ниже диафрагмы. Там чугунное ядро. Расплавленное.

Я расщепилась.

Впервые со студенческих пор буду встречать Новый год одна. Привычка не даёт просто послать всё к бесам и залечь. Я должна! Кому? Уже никому и ничего. Уймись, Маша. Пожалей себя. Почитай книжку. Отвлекись. Даже советы есть такие от мозговедов — переключиться, получить простое удовольствие. Эти советчики никогда не страдали. Нельзя переключиться, когда все резервы пущены на выживание. Когда ты вся из боли.

Но случается ещё худшее, чем одиночество в новогоднюю ночь. Вечером приходит в гости папа.

О нет! Только не он! Папа как никто другой умеет пройтись танковыми гусеницами по душе.

У папы свои серьёзные проблемы. Он подрался с председателем гаражного кооператива. Так подрался, что председатель слёг в больничку с побоями.

Собственно, ничего нового. Папа всю жизнь с кем-то воюет. Это его нормальное состояние. Обычно последствия разгребаем мы, его дети и жена. Но до больнички и иска в суд от пострадавшего ещё не доходило. И папе маячит срок. Пусть условный, но настоящий уголовный!

Он ждёт от меня поддержки, совета, каких-то действий. А я не могу ничего.

И хочется сказать: ты живёшь с младшей любой доченькой, умницей и красавицей. И она юрист! Судья! Это она может тебе помочь. Не я.

Но, как оказалось, умница и красавица вместе с мамой отселили папашку в однокомнатную квартиру. С глаз долой. Чтобы не раздражал умницу и красавицу.

Хуже того, у сестрёнки сейчас важный этап в карьере — квалификационная коллегия, где её достижения рассматривают под микроскопом. И её ближний семейный круг тоже.

А этот круг вовсе не тот, которым бы сестрёнка гордилась. Выяснился какой-то незакрытый налоговый иск к брату. Сестра, то есть я, непонятно чем занята. Мне уже звонили, уточняли на предмет незаконного предпринимательства. Но папашин мордобой — это хуже всего. Он может стать реальным тормозом в её карьере.

И сестра ломает семейную традицию. Вместо того, чтобы разгребать за папой, она от него открещивается. Не помогает с судебными бумажками, не даёт советы. Делает вид, что ни проблемы, ни самого отца в её жизни не существует.

От папиных проблем переходим к моим.

И тут ожидаемо папа изрыгает мудрость одну за другой.

— А я тебе говорил! Столько лет тебе говорил! Но ты же не слушала. Папа у вас дурак! А вы все умные!

О нет-нет! Только не любимый папин конек — выяснять, кто умный, а кто дурак. Ожидаемо, умный всегда он. А собеседник всегда дурак.

— Что ты мне говорил? — не могу удержаться от вопроса, а надо бы...

— Говорил, в Ленинграде люди умирали, а куском хлеба делились. А ты что же, мужнин хуй родной сестре пожалела?

Про кусок хлеба он талдычил последние несколько лет. А продолжение про мужнин хуй я, выходит, должна была понять? Но я не поняла.

— Хуй у Кирюхи не сточился. А Светке приятно. А ты, как старшая сестра, должна о ней позаботиться. Чтобы и ей хорошо было.

Война и немцы! Вот кто, оказывается, в этой ситуации кусок говна. Я!

Только не матерись, Маша! И лучше молчи! Но не получается молчать:

— Только одного не понимаю, как же мама это всё поощряла? Я ведь тоже ей родная дочь...

— Я-то этих свинят пытался приструнить, — продолжает откровенничать папа. — Застал их как-то... Сказал, ещё раз увижу, ноги выдерну! А мать словно ничего не замечала. Хотя они при ней и не скрывались.

— За что же она так со мной?

— Вот, доча, ты наконец начала хоть что-то понимать...

А что именно я начала понимать?

Вспоминаю, как муж однажды вернулся от моих родителей. Он там гостил чаще меня. И, сидя за ужином на кухне, спокойно так выдал:

— Они тебя не любят.

Я промолчала. Что ответить? Выяснять, почему он так решил? Это всем очевидно. Я с детства слышу этот вывод от самых разных людей.

Выходит, все мои родные и любимые меня давно и с наслаждением предавали.

И сейчас они ждут, когда я умру? Получается, что так.

Я — слабое звено в их дружной семье «сильных личностей». «Добренькая» Маша. «Наша Маша — ангел» — так мне говорили в глаза. А за глаза называли дурой, слабачкой?

Убрать меня — и все вздохнут с облегчением.

Болотце сомкнется надо мной, земля на кладбище усядет — и жизнь потечет размеренно и счастливо. Вдовца утешит моя родная сестра. Все прочие останутся на своих местах.

Да хуй вам по всей роже! Это любимая брань моего мужа. Бывшего, Маша, мужа! Привыкай — бывшего!

Утром папа, с трудом поднявшись с жесткого дивана, уходит в свою однушечку. Не позавидуешь ему.

В прихожей остается коробка — подарок от родных. Папа притащил. От всех.

Они ещё и подарочек мне заготовили?

Быстро одеваюсь, хватаю коробку — большая, неудобная — и тащу её дарителям. Не надо мне от них никаких подарочков. Уже хватило по самую крышечку.

Открывает дверь мама:

— Так и знала, что она вернёт... — начинает обвинительно.

— Как ты могла, мама! — кричу я. — Как ты могла наблюдать это блядство и не вмешаться?

Мама садиться на скамейку в прихожей и начинает тоненько повизгивать.

— Где эта сука? Я хочу ей в глаза посмотреть?

Сестричка заныкалась в каком-то углу. Пережидает.

И тут из комнаты вылетает сестричка. Лицо каменное. В глазах ненависть! Она толкает меня кулаком в грудь. Потом еще и еще. Доталкивает меня к двери и выпихивает последним тычком за дверь.

Молча!

Захлопывает дверь перед моим лицом!

Ну вот и всё! Игры в недомолвки закончились.

Точка поставлена!