Часть 2. Глава 1

Недалеко от северных ворот небольшого городка Л, всего через одну недлинную улицу с невысокими, каменными постройками, начиналась высокая резная ограда, за которой раскинулся с дубами и осинами парк. Ворота виднелись чуть поодаль, как всегда — открыты. Ни кто не закрывал их уже много лет, за ненадобностью. Если кому потребуется, могли и днём, и ночью войти в те ворота, было бы на то желание. Разные люди мимо них ходили. Бедные, каких беднее не бывает, да убогие, мещане, купцы да дворяне. Кто пешим пройдёт, кто в простых дрожках проедет, а иные в карете с золочеными вензелями. Всякий народ тут бывает и цели у всех разные.

Посреди парка правильным квадратом стоит здание в два этажа с положенной углом крышей. Серые от вековой пыли стены с островками былой краски, облущенные дождями и выцветшие на солнце. Высокие арочные окна первого этажа и низкие почти под крышей второго, с аллей парка казались тёмными глазами невиданного чудовища. Пространное на всю ширину здания крыльцо, массивная посредине дверь и два кирпичных дымохода сверху, завершали картину.

Малаховская богадельня — так звалось это заведение, построенное на деньги купца Ильи Малахова почти полстолетия назад. Через несколько лет после войны с Наполеоном и смерти жены, купец отписал на нужды богадельни шестьдесят тысяч рублей. Пятнадцать тысяч полагалось на постройку самого здания, а остальные деньги шли на содержание от процентов для бедных постояльцев и выплату пособий персоналу. Заведение предназначалось для матерей, вдов и детей потерявших кормильцев в той войне.

Здание это изначально рассчитанное на тридцать полноценных мест, спустя годы, вмещало уже около сотни человек. В том числе инвалидов, слепых и увеченных. Хоть богадельня имела собственный капитал, но всё же недостаточный, чтобы на проценты содержать всех поселившихся здесь. Так как средства, что оставил купец Малахов, распределялось лишь на тридцать постояльцев, то расходы на остальных взяли на себя городские власти. А когда несколько именитых граждан города Л, вызвались посодействовать в помощи заведению, муниципалитет сложил полномочия, предоставив сердобольным богачам заниматься благородным делом. Что правда, городское начальство не забывало дело это контролировать.

Внутри, здание представляло две просторные залы, где собственно и помещались все страждущие и призреваемые. В одной стороне женщины и дети в другой мужчины. Для всех проживающих тут было довольно тесно, но не настолько, чтобы кто-то из них стремился покинуть заведение. Верхний этаж занят комнатами для персонала и небольшой кухней. Люди что служили здесь: несколько сестёр милосердия, доктор и кухарка, получали вполне достойное жалование и работали уже долгое время.

Несколько лет назад, Сергей Фомич Бердяев стал выделять некоторые средства на благотворительность. От того ли, что грешки молодости стали отдаваться где-то в ноющем болью сердце или ещё по какой причине, только каждый месяц, помещик самолично подписывал чек предназначенный для Малаховской богадельни.

Дела имений Бердяевских, шли более чем успешно, а тут, давний знакомый Петр Петрович Немилов, состоящий в распределительном совете горожан, что выделяют средства на призрение, порекомендовал заняться благотворительностью. Сергей Фомич долго не мудрствовал, посчитал дело вполне достойным. Он старался отделять себя от тех непристойных мужчин, что в ощущении излишества содержат женщин или играют. В пятьдесят пять он уже предпочёл делать что-то достойное уважения, так как всем остальным, был давно пересыщен.

Когда Сергей Фомич средства отчислять стал, так и заинтересованность появилась, куда именно финансы поступают. С той поры раз или два в месяц по своей инициативе, а порой по просьбе Петра Петровича, заезжает Бердяев в Малаховскую богадельню, для сверки счетов. Хоть и было у Сергея Фомича некоторое опротивление нищете и лохмотьям, всё же старался вопрос держать на контроле и от содействия руководству не отлынивать.

А тут в конце ноября, Петр Петрович написал из Швейцарии. Просил заехать в заведение, разобраться с жалобой некоей Синицыной Анны Михайловны, что навещает нищих и требует для них достойного содержания.

Экипаж Бердяева подъехал к крыльцу и несколько тёмных фигур, что бродили неподалёку медленно двинулись в его направлении. Сергей Фомич в чёрной, подбитой котиком накидке, грузно спрыгнул с подножки. Он поправил съехавший на бок картуз и сердито огляделся. Взгляд этот, тут же остановил любопытствующих. Бердяев потоптался у ступенек, сосредоточено хмуря брови, но как только массивная дверь отворилась, выражение его лица тут же смягчилось. На крыльцо вышла женщина средних лет с приятной внешностью, в сером платье из грубой шерсти и белом переднике. На голове, замотан платок, так, что ни одна волосинка не могла выбиться наружу. Улыбка на добродушном лице.

Ольга Григорьевна Голубева — старшая сестра милосердия. Все дела, какие случаются в этом месте, проходят через её руки. За много лет служения, она снискала славу человека, который заботится только о том, чтобы постояльцам богадельни жилось как можно лучше. Не раз Бердяев спорил с Голубевой по разным вопросам, она всегда стояла на своем, и трудно было убедить её в обратном. Она могла спорить с приезжим любого чина и звания, лишь бы интересы заведения были соблюдены. Возможно, именно благодаря Голубевой всё было, именно так, а не хуже. Трудно убедить богатого и сытого человека в том, что картошку прислали сплошь с гнилью, а крупу с червяком. Тогда Ольга Григорьевна старалась наглядно показать благодетелям, те закупки, которые им кажутся выгодными. Вот и теперь в преддверии зимних холодов даже посетители жалуются на стылые помещения, а что уж говорить о постояльцах.

— Сергей Фомич, каким ветром? — улыбнулась Голубева и протянула руку для приветствия, — Давненько ждём, чтобы к нам кто-то наведался.

— Да вот, завернул. Давеча Петр Петрович прислал — по жалобе.

— Ах, это. Хорошо, что вы, а то с другими мне совсем не удаётся договориться. Всё ни как не поймут, что зима на улице и отапливать скоро нечем будет. Дров то, всего ничего, а на этот год нам ещё не выписали. С прошлого, что осталось, экономим как можем, а несколько подопечных уже и слегли.

— Всё решим, — Сергей Фомич поежился от налетевшего порыва ветра и стал подниматься по лестнице, чтобы войти в здание и несколько обогреться.

Ольга Григорьевна распахнула дверь, в нос ударил тяжелый, спёртый воздух. В нём трудно было угадать что-то одно, скорее смесь разных, не слишком приятных ароматов. Сложно представить, чтобы в доме пахло так дурно. Но тут, это всякий раз удивляло Бердяева. К натуре Сергея Фомича можно было причислить и чрезмерную брезгливость, от того и воздух в таком помещении казался ему отвратительным. Он понимал, столько нищих, больных людей не могут пахнуть хорошо и старался терпеть, прикладывал к носу надушенный платок, дабы не показывать отвращения. Ольга Григорьевна замечала это, но в глазах её всегда читалось понимание.

Они прошли на второй этаж, в кабинет. Голубева сразу достала бумаги, отчёты и Бердяев принялся разглядывать цифры. Несколько минут потребовалось ему, чтобы понять, всё в порядке и не мешкая, приступил непосредственно к делу, за которым приехал.

— Так что там с этой жалобой?

— Да, вот, — Голубева протянула листок бумаги, — Анна Михайловна Синицына, написала в комиссию управляющую фондом, что в заведении холодно и люди болеют. Помещение недостаточно отапливается. Да вы и сами можете поговорить с ней, она как раз навещает свою подопечную. Пойдёмте, — и сестра милосердия открыла дверь кабинета, приглашая Бердяева проследовать за ней.

Обычно, Сергей Фомич тщательно избегал встреч с обитателями богадельни. Если и видел кого, то только тех, что гуляли по парку. Да и то старался делать грозный вид, чтобы они и не думали приближаться. Но, входить в помещения, туда, где они живут — это уж слишком. Он, ни за какие коврижки не согласился бы на такое. А тут, прямо таки приходится подчиняться, потому, что некая помещица сидит сейчас там, куда Бердяев, категорически не намерен заходить.

Стараясь не выказывать и тени малодушия, Сергей Фомич проследовал за Ольгой Григорьевной, словно провинившийся ребёнок и стойко шагнул в открытую дверь общего помещения.

Гул множества голосов окутал со всех сторон. Тут было всё и разговор, и плачь, и бормотание, стон и храп, кашель и пение. Тут кипела жизнь.

То, что открылось взгляду помещика, было хуже, чем он представлял. В тусклом свете, что едва пробивался в запылённые окна, он разглядел, что оказался в широком зале с высоким потолком. Всё свободное пространство было заставлено множеством деревянных нар застланных дерюгами и тюфяками. Кругом сидели или лежали женщины с лицами землистого цвета. Казалось, будто Сергей Фомич попал в окружение серых женщин. На первый взгляд они были похожими друг на друга, с тем лишь отличием, что седые волосы некоторых выделяли их из общей массы. Несколько девочек разных возрастов, так же похожих на всех остальных.

Сергею Фомичу стало, вдруг, страшно в таком окружении, он посмотрел на окна, что почти упирались в потолок. Бердяеву показалось, будто он попал в место, в котором его сейчас закроют и оставят навсегда. Будто за какие-то давние прегрешения он наказан, и вина определена. Он заёрзал и закрутился, стал в испуге озираться по сторонам, пытаясь найти ближайший путь к отступлению, но позади неумолимо следовала Ольга Григорьевна и не давала возможности повернуть. Пришлось идти вперёд.

Между рядами нар — проход. В конце, закрытые пологами койки, где, по всей вероятности, находились больные. Бердяеву пришлось пройти по проходу до самого конца, и когда он развернулся, чтобы с чистой совестью проследовать назад, то услышал совсем рядом, из-за одного из пологов женский голос.

— Ты не умрёшь, — ласково уговаривал он, — Ты просто станешь ангелом и попадёшь в красивый сад, туда, где такие же, как ты — светлые ангелы. Там хорошо. Не бойся.

— Спасибо милая, — послышался в ответ слабый старушечий голос, — Жаль вот только Гаврюшу моего непутёвого не дождалась. Не простилась. Как он теперь без меня?

— Ты не думай. Не тревожь душу.

— Ты Аннушка вот что, должна человека встретить. Полюбить его всем сердцем. Запомни только одно, люби того — кто тебя любит, а на других не разменивайся. Того люби, для кого ты — самое главное в жизни.

Разговор стих и через мгновение, Бердяев услыхал тяжелый вздох.

Сергей Фомич не мог двинуться с места. Он стоял как вкопанный, совсем забыл зачем пришел.

Но вот, белый полог откинулся, показалась девушка в глухом платье, с волосами плотно зачёсанными назад. Милое лицо её было грустным, выражение глаз страдальческим. Она скользнула по Бердяеву взглядом и остановила его на Ольге Григорьевне, подбородок дрогнул. Потом, девушка опустила наполняющиеся слезами глаза и прошла мимо помещика, словно его и нет. Стройная её фигура скрылась за дверью.

За пологом, на койке, Бердяев увидел сухонькую старушку с впавшими глазницами и обострившимся носом. Сестра милосердия поспешила задернуть полог.

Сергей Фомич не помнит, как уходил, сел в коляску и ехал домой. Он помнит только голос и девушку. Тот момент, когда она вышла, глянула сквозь него. А главное, её слова об ангелах. Такие — ласковые.

В тот день он понял, что кто-то — умер, но что-то — родилось.

* * *

В пятьдесят пять, внешность Сергея Фомича отличалась от других большой представительностью и некоторой вальяжностью. При не слишком высоком росте, он ступал настолько величаво, что в любых местах его сразу принимали за очень важную персону. И хоть на самом деле так и было, но чаще получалось, именно Бердяеву, прежде всего, оказывалось повышенное внимание.

Происходило это потому, что от обилия вкусной и не всегда здоровой пищи фигура Бердяева несколько расширилась. Любовь к хорошей еде воспитывалась с детства и некоторой полноте своей Сергей Фомич совсем не огорчался. В напитках, осторожен, так как наследственность не слишком хорошо отразилась на некоторых важных функциях организма, то и употреблять крепкое старался в дозах размеренных. Хотя изредка всё же позволял себе слегка расслабится.

В итоге, всё, что у других людей к пятидесяти, складывалось в морщинки, у Бердяева натягивалось и лоснилось. Впрочем, на внешность его это не влияло отрицательно, скорее наоборот, придавало привлекательности и позволяло сохранять моложавый вид, в отличие от более стройных ровесников.

Сергей Фомич в одежде очень опрятен. Хоть и провинциальный помещик, но щегольства не чурался. Выписывал из столицы лучшие материалы, старался в таком вопросе не экономить. Портных тоже приглашал тех, что проявляли исключительные знания. В общем, Сергей Фомич обладал наружностью вполне приятной. А для противоположного пола, даже притягательной.

Восемь лет назад Бердяев овдовел. С той поры, каких только невест ему не сватали. Причём, некоторые свахи ещё во время траура своё дело слепить пытались. Но после многолетнего брака, Сергей Фомич связывать себя узами нового ни как не торопился. Да, что там, даже слово себе дал, никогда больше в эту реку не вступать. Намучился больно со сварливой супругой. Характер был у неё прескверный, что выяснилось только после свадьбы. Так как детей, Бог не дал Бердяевым, мучилась Ольга Семёновна страшной ревностью к мужу, и не всегда беспочвенно. А Сергей Фомич порой и не пытался оправдываться, что толку, если по поводу и без оного ему скандал заводили. Так лучше пусть за дело, а не в холостую. Так, вся на нервах, довела себя Ольга Семёновна до страшного срыва, а там и удар случился. Не спасли.

С тех пор Сергей Фомич, ведёт размеренный образ жизни. Старается ни чем не тревожиться и не страдать. Следит за здоровьем, как бы чего не подвело, только вот со слабостью к еде совладать не может.

После визита в богадельню, Сергей Фомич приехал домой под странным впечатлением. Что-то тревожило и не давало покоя. Он не мог понять, почему так отпечаталась в сознании вся эта сцена со старушкой. Сергей Фомич был явно чем-то обеспокоен, но не мог понять — чем. Копошился в памяти, но неизменно возвращался к тому же — девушка, что откинула полог, смерть старушки и слова, которые она сказала, засели в голове у Бердяева.

Он пытался понять, кто она — эта девушка. Потом вспомнил, о чем говорила Голубева. По всей видимости, это и была — Анна Михайловна Синицына. Бердяев попытался припомнить хоть что-то об этой фамилии, но на ум так ничего и не пришло.

За этой большой задумчивостью и застал его давний друг и сосед Афанасий Петрович Чамкин.

— Вижу, вижу, большие думы думаете Сергей Фомич, очень большие.

— А, дорогой друг, приветствую, — откликнулся Бердяев.

— А что, позвольте полюбопытствовать, заставило вас так задуматься? Ведь не далее как на прошлой неделе вы хорошие барыши за свои урожаи получили, и должны радоваться а не грустить.

— Да, тут вы правы, — я и не грущу вовсе, так задумался на минуту.

— Знаю, знаю я ваши задумки. Они мне как ни кому другому известны.

Много лет продолжается задушевное знакомство помещиков. И как показал опыт, мало что имеет силу дружелюбие это разрушить. Бердяев и Чамкин много чего пережили, и ругались, бывало, потом бурно мирились, казалось, нет такой причины, какая может расторгнуть их дружеские узы.

Афанасий Петрович частенько заезжал к товарищу, перекинуться новостями, да пропустить стопочку, другую. Часто засиживался у Бердяева, до поздней ночи. К большому неудовольствию супружницы Марфы Семёновны Чамкиной. Но ни что не могло помешать общению друзей, да ещё и под чарочку с закусочкой, ни праведный гнев второй половины Чамкина, ни тяжесть в животе после обильных трапез у Бердяева.

От наружности Сергея Фомича, наружность Афанасия Петровича разительно отличалась. В пятьдесят, он выглядел как семидесятилетний старик, с множеством обаятельных складочек на улыбчивом лице. Тщедушная его фигурка сильно уступала внушительным размерам Бердяева и казалась фигурой подростка, если глянуть издалека. Но в одежде помещика всегда присутствовало щёгольство и лоск. Он не отказывал себе в городских новинках и так же как Бердяев любил не только хорошо одеться, но обвесится всяческими золотыми украшениями, будь то цепочки в палец или массивные перстни с агатами.

Закадычная дружба помещиков началась много лет назад и хранила множество мелких секретов. Афанасий Петрович был весьма полезен Бердяеву во многих вопросах имения и капиталов. Когда-то Чамкин состоял на государственной службе и довольно много знал о всяческих уловках с налогами и платежами. Интерес этот он поддерживал в самой свежести. Знал законы и указы, какие вот-вот появится, собираются, а он уж и располагает знанием. Дельные советы его не в пустую, были сказаны и очень пригождались друзьям и соседям, с кем Чамкин дружбу водил. Многие к нему советоваться приезжали. Но большей частью он сам наведывался, чтобы как говориться — законным гостем.

С возрастом Афанасий Петрович заимел тягу к горячительным напиткам. Но так как у себя в имении этот вопрос решался исключительно через супругу, а она позволяла насладиться хоть каким-то напитком лишь к праздникам, то желание глотнуть чего-то крепкого, часто заводило Чамкина к кому-то из соседей. Впрочем, ни кто из них на это не жаловался, так как Афанасий Петрович, был интересным собеседником в любом из своих обычных и необычных состояний.

К Бердяеву он заезжал чаше, чем к остальным. Оттого и отношения их намного более приятельские. Тут дружба поглубже. Возможно ещё и оттого, что при отсутствие у Бердяева супруги, некому было блюсти его моральный облик во время посещения приятеля. Плюс то, что всякий раз у Сергея Фомича, без особых приготовлений графинчик выносили. Да и прийти Чамкин мог запросто в любое врёмя, ни кто слова не скажет поперёк. Вот и теперь, как всегда, без особых приглашений Афанасий Петрович, по-свойски заглянул в гостиную к Бердяеву. Слуги давно знали — о Чамкине можно не докладывать.

— Что же вам известно о них? О задумках моих? — улыбнулся Бердяев, — а вот ни за что не догадаетесь о чем я сейчас, вот только, до вашего прихода задумался. Ни за что.

— Да как же — верно о женщине. У вас и по лицу прямо всё так и написано.

— Вы Афанасий Петрович, верно прорицатель. Как есть — прорицатель. Ведь точно поняли. Про женщину думал.

— А? Как? Говорил? Говорил я?

— Теперь вижу, говорили. Но как вы умудряетесь так точно мысли мои разгадывать?

Чамкин принял важный вид и собирался сказать что-то умное, но Бердяев его перебил.

— Ведь и верно я про женщину задумался.

— А это потому я догадался, что на лицо ваше внимательно сразу, как вошел, посмотрел. И что же я увидел?

— Что?

— Приятность.

— Приятность? — удивился Бердяев.

— Именно.

— Но приятность может возникнуть на лице и по любому другому вопросу. Например, если я представлю запеченного в яблоках рябчика, на лице у меня обыкновенно может появиться, определённая приятность.

Когда Бердяев заговорил о рябчике, Афанасий Петрович, беспокойно закрутил головой и друг его понял, что пора бы и угощение представить.

— Дарья, — позвал он, чуть отклонив голову и заглядывая в приоткрытую дверь.

На крик тут же отозвались, откуда-то из глубины, и приятели услышали женский голос:

— Иду, иду.

За голосом и Дарья показалась, крупная, розовощёкая девка в расписном сарафане. Она держала в руках поднос с закусками и хрустальным графинчиком наполненном слегка мутноватой жидкостью. Афанасий Петрович тут же потянулся к графинчику и быстро налил две хрустальные рюмки. Друзья чокнулись и выпили.

— Именно! — воскликнул Чамкин, — вы сами ответили, — определённая!

— Но какая разница?

— Огромная, мой друг, разница!

— Ну, хорошо, пусть вы правы. Отдаюсь и не буду спорить, ведь всё одно переспорите.

— Правильно делаете. Так откройте, что вы думали? Иначе весь вечер не дам покою. Так вы меня ввели в заинтересованность. Спать теперь не смогу пока не узнаю, в чём мысли ваши заключаются.

Сергей Фомич снисходительно улыбнулся и спросил:

— А что вы знаете про помещика Синицына?

— Ааа. Вон вы куда закинули? Так много чего. Богат, сказывают, не жадный. Крестьян своих не обижает податями не давит, все почитай за руку с ним здороваются. Уважают. А живёт сам наследством от Прокопа Ильича оставшееся. Да и между дочками его то наследство поделено. Каждая получает после свадьбы хороший кусок. Младшая то ещё, когда, дай бог памяти, замуж выскочила. Да уж лет пят как будет. А старшая, при отце, значится, старой, вроде как, девой. Все по крестьянам разъезжает. Кому на лекарство, кому на жизнь помогает. Больно она, на монашенку, какую похожа. А вы никак Сергей Фомич, пригляделись то к девице? Ась. Точно пригляделись, — Чамкин хитро погрозил пальцем.

Бердяев молчал.

— Говорю, точно, чтоб мне лопнуть, — Чамкин налил рюмку, — так вы, что же, на Анну Михайловну, глаз положили?

— С этой стороны я вопрос не обдумывал, пока.

— Так, а чего, я вам дело, хоть завтра состряпаю, — Афанасий Петрович цокнул рюмку о рюмку друга и выпил.

Бердяев тоже выпил, поддел вилкой кусок буженины и послал его в рот, пожевал и спросил:

— Так скоро?

— А куда тянуть? Нам с вами, сами знаете, дорога давно заказана, — Чамкин скрестил руки на груди, — а ведь пожить то ещё хочется, и не абы как. Верно? Так зачем в удовольствиях, может статься последних, себе отказывать? Говорите сейчас, думали об этом?

— Думал, — признался Бердяев.

— Ну вот, считайте завтра всё дело, будет слажено. А то как, вы меня знаете, я голословно никогда ничего не скажу.

Так сидели друзья до самого позднего вечера. А когда Афанасий Петрович укатил в своё имениё, крепко задумался Бердяев.

А может и правда жениться?