Глава 22. Келли

Как слон к водопою, ломая и круша всё на своем пути, к костровищу прорвался Брайан с ружьем в руках. Его волосы были всклочены. Или просто стояли дыбом.

Увидев, что все живы, он опустил руки с оружием и поднял глаза к сизому небу. Может, молился, а может, просто закатил глаза. Про себя.

— Что тут у вас произошло? — процедил британец сквозь зубы.

— Она орала, — наябедничал Отавиу.

— То, что орала она, а не ты, я и так понял. Если только за ночь кто-то не лишил тебя… — Брайан умолк, бросив взгляд на меня. Можно подумать, я никогда не слышала слово «яйца». — Ну, ты понял. Из-за чего?

Теперь он смотрел на меня. Боковым зрением я заметила, что колумбиец начал принимать петушиную позу.

— Я рисовала. Он подкрался и напугал, — настучала в свою очередь я.

— Я пошутить хотел, — как-то сразу сдулся Ферран.

— С утра у тебя с юмором не задалось, — призналась я.

Может, и от рождения.

Уэйд потер свободной рукой брови и устало опустился на соседнее бревно.

— Отавиу, будь добр, сходи за сухими дровами в самолет, — обратился он к колумбийцу.

— Сам сходи, — тот всё же выпятил грудь, готовясь к бою.

— Тавиньо, — мягко начал британец. — У меня сейчас два противоречивых желания. С одной стороны, хочется тебя пристрелить. С другой — отослать от греха подальше. Например, за дровами. Я пока не определился.

Тут среди тумана проступила фигура Эндрю. Передвигался он осторожно. Может, ногу вчера где-то потянул?

— Все живы? — спросил он.

— Пока да. — Брайан выразительно посмотрел на колумбийца.

Отавиу скорчил недовольную физиономию, но скрылся в тумане.

— Гаденыш, — Уэйд сморщил породистый нос. — Лучше бы поспали. Всё равно в тумане никуда не пойдешь. Даже на охоту. Что хоть рисовала?

И он поднял упавший в процессе ора блокнот.

— Можно, я тоже посмотрю? — вежливо спросил Додсон у… Брайана.

И очень осторожно присел рядом с ним. Такое ощущение, что собрались четверо из глубоко капиталистических стран, и сам собою вышел у них коммунизм. В отношении моих рисунков.

— Это из Древней Греции? — спросил Эндрю у Уэйда.

Естественно, кто тут у нас самый главный?

— Нет, это индейская девушка, — возразил эксперт по американским культурам Уэйд, поворачивая скетчбук под разными углами, будто пытался рассмотреть рисунок в первозданно-бесстыдном варианте.

— А разве они спортом занимались? — продолжил выспрашивать Додсон у британца.

— О, еще как! — продемонстрировал posh-эрудицию тот. — Ацтеки даже в футбол играли. Настоящим каучуковым мячом!

— Ага. А капитана команды у них в жертву приносили, — вмешалась я. — Только свидетели расходятся в показаниях, какой команды: одни говорят — проигравших, другие — победителей.

— Опять «жертвы»? — с досадой потянул американец. — Келли, вы опять будете доказывать, что человеческие жертвы — это очень гуманно?

Он говорил как человек, у которого болели зубы. Все.

— Я не говорила, что человеческие жертвоприношения — это гуманно, — возразила я. — Я сказала, что муиски были гуманны с жертвами. Например, для главных праздников издалека привозили мальчика. Его несколько лет кормили лучшими блюдами, купали, носили на руках — буквально. А когда юноше исполнялось шестнадцать, он выполнял свое предназначение. Но если «солнечный мальчик» имел неосторожность согрешить с девушкой, он просто лишался своего статуса и переходил в разряд рядовых работников. Так где условия были гуманнее: у диких муисков или в цивилизованном Риме, где согрешившую весталку закапывали живьем?

— Красивая! — не оставил рисунки без внимания ведущий искусствовед Тавиньо, вернувшийся с дровами.

Он бросил охапку веток на землю и склонился между Додсоном и Уэйдом, завершая скульптурную композицию, посвященную международной мужской солидарности.

Брайан перевернул страничку.

— А почем на ней тунха, как у тебя? — задал вопрос Отавиу Зоркий Глаз, потому что никто до него, включая меня, не потрудился это заметить.

Я растерялась, но тут мужская солидарность пришла мне на помощь.

— Что такое «тунха»? — спросил у колумбийца Брайан.

— Ты что, никогда не был в Музее золота в Боготе? — удивился Ферран так, будто бывал там каждые выходные. — А где ты такую нашла?

— Мне ее подарил один человек. Он что угодно найдет, если потребуется — из-под земли откопает, — честно призналась я, но тут же горько поправилась про себя: «находил», «откапывал». Мозг отказывался принять мысль о том, что папы уже нет.

— А что она означает? — продолжил допытываться Тавиньо.

— Это Юбекайгуайя, богиня женского… плодородия, — вспомнила я из сна.

— А! Это, типа, амулет такой, — сообразил колумбиец. — А для мужского… кхм… «плодородия» какой нужно брать?

Брайан с Эндрю переглянулись и хрюкнули.

— Это я для своего брата. Я к нему на свадьбу еду, — обиделся Ферран.

— «Иду», — поправил его британец.

— «Скоро пойду», — внес свою лепту американец.

Как это им удается? Ведь только что были готовы друг другу глотки перегрызть?

Группа экспертов погрузилась в обсуждение связанных с походом деталей и дел. Скетчбук вернули мне. Невиданная щедрость. Но рисовать сон в их присутствии у меня не получилось. Поэтому я сделала несколько набросков спутников, за что получила целый вагон комплиментов, вроде: «Ничего себе! Правда похоже».

Вскоре туман начал оседать. Брайан сходил на охоту. Ферран распотрошил попугая. Мы сварили его в воде. Еда без соли не лезла в горло. Но все старательно ее туда засовывали.

Наконец, часов в десять мы тронулись. Я накинула на плечи рюкзак с притороченным матрасиком и размышляла над извращенностью подсознания, подсунувшего Апони такую же тунху, что и у меня.