Глава 3

Вой повторился. И, чтоб ему пусто было, на этот раз гораздо ближе!

Я уже дернулась было назад, к спасительной дыре в Стене, но тут взгляд зацепился за мои художества. Прямо на снегу, посреди зимы и мороза, полыхали красные розы. А рядом с ними, наполовину выкопанный, торчал тот самый корень. «Лунная Скорбь».

Если я сейчас уйду без него, Тилли не жилец. И что тогда? Зря я, что ли, лучшие штаны в сугробе мочила? Зря руку резала? Нет уж, у нас в семье дела на полпути не бросают.

Сцепив зубы так, что скулы свело, я плюхнулась на колени прямо в снег. Холодно, мокро — жуть! Ну ничего, постираем потом, высохнет.

Здоровой рукой я вцепилась в жесткий стебель корня.

— А ну иди сюда, ирод деревянный! — прошипела я, упираясь сапогами в наст. — Ишь, засел!

Корень сидел крепко, словно сама земля-матушка решила поиграть со мной в перетягивание каната. Я рыкнула от натуги, чувствуя, как по порезанной ладони течет горячее и липкое. Кап-кап. Снова на снег. Гляжу краем глаза — а там новые бутоны лезут! Прямо на глазах пухнут! Да что ж ты будешь делать, никакой управы на эту ботанику нет!

Хруст!

Наконец-то! Корень поддался, чвакнул и вылетел вместе с комом мерзлой земли. Я его даже отряхивать не стала — не до жиру, быть бы живу — и сразу в сумку. Всё, программа-минимум выполнена. Теперь — ходу!

И тут из темноты вывалилось нечто. Огромное, лохматое, сотканное из теней и сквозняка. Теневой зверь, чтоб его. Похож на волка, размером с добрую лошадь-тяжеловоза. Глаза горят синим, как спиртовки, а с клыков капает слюна. И где падает — там сразу лед намерзает.

А на спине у этого чучела восседает Всадник.

Я прищурилась. Темно, конечно, но силуэт видать. Закутан в плащ — бархатный, поди, дорогой, только непрактичный для лесных прогулок, весь в репьях будет. На голове — корона серебряная в волосах блестит. Ишь ты, цаца какая выискалась! От него холодом веет таким, что у меня ресницы инеем прихватило.

Всадник поводья натянул, зверюга на дыбы встала и давай опять выть.

— Да заткнись ты, оглашенный! — рявкнула я шепотом, разворачиваясь.

Ждать особого приглашения на казнь я не стала. Подхватив сумку, я что есть мочи припустила прочь.

Легкие сразу обожгло, будто перца надышалась. Снег, который раньше казался просто глубоким, теперь стал сущим наказанием. Хватает за лодыжки, тянет вниз, в сапоги набивается. Я спотыкаюсь, падаю, ругаюсь про себя самыми черными словами, какие от грузчиков в порту слышала, и снова бегу. Ног не чувствую, только знаю, что надо переставлять. Раз-два, левой-правой.

За спиной — рык и хруст веток. Играются, гады. Загоняют, как зайца в поле.

— Далеко собралась, маленькая воровка? — раздался голос.

Низкий такой, бархатный, с ленцой. Прямо над ухом, считай.

Я не ответила. Много чести — с каждым встречным поперечным разговаривать, когда при исполнении. Вон он, мой вяз кривой, за ним поворот и куча бревен. Если успею нырнуть, если успею за черту перевалить… Фэйри, они ж бюрократы известные: без приглашения на человеческую землю ни ногой. Закон у них такой. Хоть что-то полезное в этом мире есть.

Но я, дура набитая, забыла, с кем дело имею.

Впереди, прямо на тропинке, где я уже мысленно победный танец плясала, земля вдруг вспучилась. Треснула с жутким звуком, и из нее стена ледяных шипов выросла! Острые, как пики, прозрачные. Я едва затормозить успела, поскользнулась, бедром о дерево приложилась — ой, синяк будет во всю ногу!

Путь отрезан…

Я развернулась, спиной к шершавой коре прижалась. Рука сама собой в карман на поясе нырнула.

Там у меня заначка. Мешочек холщовый, бабушкин рецепт. Крупная соль пополам с железными опилками. Бабуля говорила: «От нечисти, Элара, лучше средства нет. Железо им шкуру жжет, как крапива, а соль глаза ест. Не убьешь, так хоть настроение испортишь».

Тень накрыла меня. Зверюга эта возникла из метели тихо. Встал в двух шагах, дышит тяжело, воняет псиной и морозом.

Всадник сверху вниз на меня смотрит. Теперь разглядела я его, красавца писаного.

Ну что сказать… Хорош, подлец, ничего не скажешь. Кожа белая, как фарфор, ни прыщика, ни морщинки — чем он, интересно, умывается? Скулы острые. А глаза — как зимнее небо перед бурей, серые, холодные, и жалости в них ни на грош.

— Ты пахнешь… — произнес он, голову набок склонив, будто диковинку в лавке рассматривает. Голос скучающий, вальяжный — … человечиной. Молоко, земля, дешевое мыло. Отвратительно…

— А ты пахнешь как холодный погреб, в котором мясо протухло! — хотела сказать я, но промолчала.

Он спешился. Одно движение — плавное, текучее — и он на земле. Сапоги дорогие, кожа тонкой выделки, и даже в снег не проваливаются. Пижон. Там, где ступает, сразу ледяная корка намерзает, ветки хрустят, ломаются. Вандал.

— Не подходи! — крикнула я, стараясь, чтоб голос командным был, как у мамы, когда она отца отчитывала.

Он только усмехнулся. Уголок губ приподнял, а глаза — ледышки.

— Или что? Ты ударишь меня веткой? Человеческая девчонка, нарушившая Границу. Ты хоть понимаешь, глупая, что твоя жизнь теперь принадлежит мне? Я могу заморозить твою кровь, могу превратить в статую для моего сада…

Он шаг сделал. Важный такой, хозяин жизни.

— А вот это видал⁈ — гаркнула я.

Выхватила мешочек, шнурок зубами рванула и, размахнувшись от души, как сеятель в поле, швырнула содержимое прямо в наглую морду теневому псу.

Зверь взвыл так, что у меня уши заложило. Тонко, визгливо, как щенок, которому на хвост наступили. Там, где железо коснулось его призрачной шкуры, дым черный повалил, зашипело, как мясо на сковородке. Искры полетели! Псина шарахнулась в сторону, сбивая с ног своего хозяина.

— Получи, мерзавец, хату! — пронеслось в голове бабушкино выражение.

Это был мой шанс. Единственный.

Я рванула вправо, огибая ледяную стену, через кусты и сугробы. Лес мелькал перед глазами пестрым калейдоскопом. Дыхание с хрипом вырывалось, в боку кололо. Еще немного! Вон он, просвет!

Вдруг воздух вокруг меня стал густым, как кисель. Холод ударил такой, что слезы на глазах замерзли. Мои ноги оторвались от земли. Какая-то сила, невидимая и грубая, подхватила меня за шиворот, как нашкодившего котенка, и швырнула спиной в сугроб.

Бум!

Удар выбил из меня весь воздух. Я закашлялась, хватая ртом снег. Легкие сковало, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Лежу, звездочки перед глазами считаю.

— Достаточно, — голос прозвучал совсем рядом. И теперь в нем скуки не было. Злость была, холодная, яростная. — Терпеть не могу бегать. И ненавижу запах дешевого железа.

Я попыталась встать, но куда там! Тело не слушается, руки-ноги словно к земле примерзли. Подняла голову с трудом.

Этот… Принц Снежный… стоял надо мной. На щеке, идеальной его, фарфоровой, красное пятно расплывается — это куда соль попала. Ожог. Затягивается, правда, прямо на глазах, но всё равно приятно. Злится. Ноздри раздувает.

— Железо, — он будто выплюнул это слово. — Примитивно. И грубо. Я Лорд Валериус, Владыка Северных Ветров, и ты заплатишь за свою дерзость, смертная.

Он наклонился, протягивая руку. Перчатки он снял, пальцы длинные, бледные, красивые,но когтистые слегка. Сейчас схватит… Говорили мне, что прикосновение Зимнего Принца — это смерть. Кровь в лед превращается, сердце останавливается…

Я зажмурилась. Ну всё, Элара, отбегалась. Прости, Тилли. Прости, Каэл, не попила я твоего лекарства…

Но вместо боли я услышала странный звук. Резкий такой вздох, удивленный.

Я один глаз приоткрыла.

Валериус замер. Рука его зависла в сантиметре от моей груди. Но смотрел он не на меня. Он смотрел вниз, на снег вокруг моего распластанного тела.

А там… Матушки светы!

Там, где я упала, и моя пораненная рука коснулась наста, снег исчез. Растаял, испарился!

Вместо него буйным ковром, нагло и бесцеремонно, перли розы.

Они пробивали ледяную корку, обвивали мои ноги, как заботливая бабушка пледом укрывает. Стебли толстые, шипы длинные, острые, как кинжалы. А бутоны… Они раскрывались один за другим с тихими хлопками — «чпок, чпок, чпок». И запах пошел — густой, душный аромат оранжереи. Алый, горячий, живой какой-то…

Принц медленно перевел взгляд с цветов на мое лицо. В его глазах шторм утих, и сменился таким детским недоумением, что мне даже смешно стало. Нервное, наверное.

— Что ты такое? — прошептал наглец.

Он протянул руку к ближайшей розе.

— Не трожь! — хотела крикнуть я. — Уколешься же, дурень!

Но промолчала. Горло перехватило.

Его бледные пальцы коснулись бархатного лепестка.

По всем законам физики и магии, цветок должен был скукожиться, почернеть и осыпаться ледяной крошкой. Я ж видела, как он траву морозил одним взглядом!

Но роза… Она осталась красной. Даже потянулась к нему, нахалка, словно ластясь к холоду его кожи.

Валериус отдернул руку, как от кипятка. Смотрит на свои пальцы, потом на цветок, потом снова на меня.

— Мой холод… — пробормотал он, и в голосе проскользнула надежда, от которой у меня мурашки по коже пошли. — Он не убил её. Она живет…

Я воспользовалась тем, что он в ступоре, и попыталась отползти. Задом, задом, к дереву…

— Стоять! — рявкнул он, очнувшись.

Шагнул ко мне. На этот раз магию не применял, просто навис скалой. Я уперлась спиной в ствол. Всё, тупик. Приплыли.

— Кто ты? — потребовал он. — Имя! Род!

— Я… я просто аптекарь, — прохрипела я, прижимая к груди больную руку. — Травница я. Отпустите меня, Ваше… Холоднейшество. Я взяла только один корень. Для ребенка больного. Вам жалко, что ли? У вас тут этих корней — завались!

— Аптекарь, — он хмыкнул, но улыбка вышла кривой. — Аптекарь, чья кровь рождает весну посреди моей вечной зимы? Ты лжешь, девчонка! Или ты сама не знаешь, какой силой обладаешь. Ты хоть понимаешь, что это значит?

Он резко наклонился и схватил меня за запястье здоровой руки.

Я вскрикнула, ожидая ожога. Но его кожа была просто прохладной. Приятно прохладной, как подушка с другой стороны в душную ночь. Сухая, гладкая ладонь. Крепкая хватка.

— Пусти, остолоп! — я забилась, пытаясь пнуть его сапогом по голени. Но он даже не поморщился.

— Ты идешь со мной, — отрезал он тоном, не терпящим возражений. Рывком вздернул меня на ноги, как пушинку. — И не смей брыкаться. Твой «корень» для ребенка? Если будешь вести себя прилично, не кусаться и не кидаться солью, я, так и быть, передам его в твою деревню.

— Это шантаж! — возмутилась я. — И свинство!

— Это сделка, — его лицо оказалось пугающе близко. Я видела, как расширены его зрачки — черные бездны. Он носом потянул воздух рядом с моей шеей. — М-м-м… Живая. Горячая. Ты нарушила границы. И напала на моего зверя. По закону я должен тебя заморозить и поставить в холле как вешалку. Но вместо этого я предлагаю тебе жизнь…

— Жизнь в плену у Неблагого Двора? — я сплюнула кровь с губы. — В качестве кого? Грелки? Спасибо, обойдусь!

Валериус рассмеялся.

— Смерть — это слишком просто и скучно, маленькая роза. Ты нужна мне живой. Очень, очень живой.

Он свистнул. Теневой зверь, прихрамывая на переднюю лапу и злобно косясь на меня уцелевшим глазом, подошел к нам. Шерсть дыбится, рычит утробно.

— Тихо, Тузик, свои, — буркнула я зверю.

Валериус легко, одной рукой, закинул меня в седло. Сам прыгнул следом. Его рука обвила мою талию, прижала спиной к своей твердой груди. Холодной, как мраморная плита.

— Держись, — шепнул он мне на ухо, и от его дыхания у меня волосы на затылке зашевелились. — Путь до Цитадели Вечного Инея неблизкий. И не ерзай, упадешь — собирать не буду.

Зверь рванул с места, и лес превратился в размытое черно-белое пятно. Ветер засвистел в ушах. Я успела только глянуть вниз — там, в снегу, удалялись мои розы. Единственное яркое, живое пятно в этом мертвом царстве.

Они оставались там. Невозможные. Прекрасные. Мои…

Я судорожно сжала сумку, прощупывая сквозь грубую ткань жесткий корень «Лунной Скорби». Он там. Цел. Я обязательно спасу Тилли, чего бы мне это ни стоило. Я этот ледяной замок вверх дном переверну, а этого Принца… перевоспитаю! Или доведу до нервного тика. Посмотрим, кто кого.

— Как тебя зовут? — спросил он вдруг, когда мы взмыли в воздух, перепрыгивая через верхушки елей.

Я молчала. Ага, щас. Имена имеют власть. Фэйри нельзя называть свое имя — это первое правило, которое бабушка вбивала мне в голову вместе с кашей.

— Упрямая, — он хмыкнул, и я почувствовала, как вибрирует его грудь от смешка. — Что ж. У нас будет много времени, чтобы познакомиться. Целая вечность, поди.

Мы неслись вглубь территории Фэйри, в самое сердце зимы, и я чувствовала, как с каждым метром моя старая, понятная жизнь, с её пыльными полками, запахом сушеной мяты и ворчливыми клиентами, рассыпается в прах.

«Ну ничего,» — подумала я зло, кутаясь в плащ. — «Где наша не пропадала. И не в таких переделках бывали. Главное — чтобы кормили хорошо, а с остальным разберемся».