Глава 30

(АЛЬРИК)

Туннель вывел нас в колоссальное пространство, от которого перехватило дыхание даже у меня, выросшего среди льдов. Мы стояли на узком каменном уступе, а перед нами расстилался гигантский подземный ледник. Это был не просто лед. Казалось, мы смотрим в самое сердце зимы. Глыбы сияющего синим светом льда уходили в непроглядную глубину, а в воздухе висели миллиарды ледяных кристаллов, переливающихся в свете ее кристалла и моего собственного свечения. Воздух был настолько холодным, что обжигал легкие, и гудел от сконцентрированной магической мощи.

И в центре этого ледяного царства, на небольшой платформе, стоял он.

Мужчина. Высокий и иссохший, как старый дуб, побитый бурями. Его длинные седые волосы и борода были покрыты инеем, а тело облачено в потрепанные меха. Но не это привлекло мое внимание. Его глаза. Они горели знакомым ледяным синим огнем, тем самым, что был и у меня. И в них читалась не злоба, а бесконечная, копившаяся годами горечь и ярость.

Он не двигался, просто наблюдал за нашим появлением.

— Кто ты? — крикнул я, мой голос эхом раскатился по леднику.

Человек медленно покачал головой, и его голос, скрипучий и глубокий, как скрежет ледников, донесся до нас:

— Для тебя, племянник, я — никто. Призрак. Напоминание.

Племянник. Слово ударило меня, как обухом. Я вгляделся в его черты, искаженные временем и ненавистью, и увидел. Сходство. В очертаниях скул, в разрезе глаз. Черты моего отца.

— Ты… брат Бьорна, — прошептал я. Легенды говорили, что у отца был брат, мятежник, исчезнувший много лет назад. Считалось, что он погиб.

— Брат? — он горько усмехнулся. — Нет. Братья не предают друг друга. Братья не заточают друг друга во тьму за правду.

Он сделал шаг вперед, и воздух вокруг него сгустился от мощи его магии. Она была похожа на мою, но старше, дичее, необузданной.

— Он послал тебя сюда, да? За «Сердцем Зимы»? За силой? Он все еще одержим ею. Как и тогда.

Я почувствовал, как Элира придвинулась ко мне ближе. Ее плечо коснулось моего плеча, и это простое прикосновение стало щитом против ледяной ярости, исходящей от этого человека.

— Зачем ты здесь? — спросил я, сжимая рукоять молота.

— Чтобы посмотреть, на что способен новый щуплый росток на гнилом древе Воронов, — его глаза скользнули по мне, потом по Элире. — Чтобы увидеть, повторишь ли ты путь своего отца. И чтобы решить, достойны ли вы знать правду.

Он не стал больше говорить. Он атаковал.

Это не было похоже на бой с големами или Тенями. Это было столкновение двух одинаковых стихий. Он не кидал в нас льдинами. Он менял саму структуру пространства вокруг. Пол под нашими ногами вздымался ледяными волнами. С потолка обрушивались глыбы, которые он тут же превращал в тучи острых, как бритва, осколков. Его магия была грубее моей, менее контролируемой, но невероятно мощной.

Я метнул в него копье из сконцентрированного льда. Он даже не шелохнулся. Копье остановилось в воздухе в паре футов от него, зависло и рассыпалось в пыль.

— Слабо! — проревел он. — Ты думаешь, как он! Прямая атака! Грубая сила!

Элира попыталась ослепить его светом, но он лишь щурился, и ее лучи рассеивались в ледяной дымке, которой он окутал себя.

— И ты, солнечная мушка! — крикнул он ей. — Танцуешь под его дудку! Вы оба — марионетки!

Мы отступали под его натиском. Он был прав. Мы сражались по отдельности. Я — льдом, она — светом. И против его мощи этого было недостаточно.

В отчаянии я попытался сделать то, что сработало против Теней. Я крикнул Элире: «Свет!», надеясь повторить слияние. Но было уже поздно. Ледяная платформа под ее ногами треснула, и она с криком начала падать в расщелину.

Я рванулся вперед, забыв обо всем, и схватил ее за руку, едва удержав на краю. В этот миг я подставил спину Изгою.

Я ждал смертельного удара. Но его не последовало.

Я обернулся, все еще держа за руку Элиру. Изгой стоял неподвижно, его ярость вдруг угасла, сменившись странной, почти жалостливой усталостью.

— Так… — прошептал он, глядя на то, как я держу ее. — Он еще не убил в тебе все человеческое. Как убил в себе.

Он опустил руку. Ледяная буря вокруг нас утихла.

— Твоя мать, — сказал он, и его слова упали, как камни, в звенящую тишину. — Фрейя. Она не погибла.

Мир вокруг меня поплыл. Я почувствовал, как пальцы Элиры сжимают мою руку.

— Что? — выдавил я.

— Она узнала, — продолжал Изгой, его голос стал тихим и ядовитым. — Узнала, что твой отец, мой «брат», не просто хочет власти. Он вступил в сговор с самой сущностью Имира. Он не хочет усыпить его. Он хочет обуздать его силу, стать его владыкой на земле. Она попыталась остановить его. Призвала старейшин, попыталась образумить его. И за это… — он сделал паузу, глядя на меня с бездонной скорбью, — …он заточил ее. В ледяную тюрьму, с которой нет возврата. В Ледяной Кандал.

Я стоял, не в силах пошевелиться. Гнев, боль, неверие — все смешалось во мне в ядовитый коктейль. Все, во что я верил, все, что мне вбивали в голову с детства, оказалось ложью.

— Где? — прошептал я, и мой голос был чужим.

Изгой покачал головой.

— Это знание ничего не даст тебе сейчас. Ты слаб. Вы оба слабы. — Его взгляд перешел с меня на Элиру, и в нем снова вспыхнули угольки ярости. — Вы не готовы. Вы все еще боитесь. Не Имира. Не Бьорна. Вы боитесь друг друга. Боитесь этой связи, что тянется между вами. Пока вы не примете ее, вы всего лишь дети, обреченные на гибель.

Он отступил назад, и тени ледника начали поглощать его фигуру.

— Возвращайтесь. Выполняйте приказ своего господина. Или нет. Мне все равно. Но знайте — правда ждет. И цена за нее будет высока.

С этими словами он растворился во тьме, оставив нас одних среди сияющего льда, с головой, полной обрушившихся надежд и леденящим душу знанием: самая страшная битва ждет нас не здесь, а в нашем собственном сердце. И моя мать… она была жива. Вся моя жизнь, все мое отчуждение, все было построено на лжи. И единственный человек, который сейчас имел значение, чье теплое дыхание я чувствовал на своей щеке, была она. Дочь света, посланная мне самой судьбой, чтобы либо спасти, либо окончательно погубить.

Глава 31: Святилище Предтеч

(АЛЬРИК)

Слова Изгоя жгли мой разум, словно раскаленное железо. «Мать жива. Отец — лжец и предатель. Ты — пешка в его игре». Каждая фраза была ударом, рушащим фундамент, на котором я стоял всю свою жизнь. Я шел по туннелю за Элирой, как автомат, не чувствуя под ногами земли, не ощущая привычного холода. Внутри бушевал огненный вихрь из ярости, боли и отчаяния.

Она шла впереди, ее кристалл отбрасывал трепетный свет на стены. Ее плечи были напряжены, и я знал — она слышала все. Слышала о моем позоре. О том, что я, наследник Ворона, всю жизнь был слепым щенком, которого водили на поводке.

— Альрик… — она тихо окликнула меня, не оборачиваясь.

— Не сейчас, — отрезал я, и голос прозвучал хрипло и чуждо. Я не мог. Не мог говорить. Не мог думать. Любая нежность, любой проблеск того, что начало зарождаться между нами, казались сейчас кощунством на фоне того ада, что разверзся в моей душе.

Туннель начал расширяться, и впереди замерцал иной свет — не теплый, как у Элиры, и не ядовитый, как в землях Имира, а призрачный, ровный и безжизненный, словто свет далеких звезд, пойманный в ловушку.

Мы вышли в Залу.

Дыхание застряло у меня в горле, вытеснив на мгновение даже хаос мыслей. Это было Святилище Предтеч. Не склеп, не сокровищница, а нечто большее.

Круглая зала была высечена из цельного черного базальта, отполированного до зеркального блеска. Но ее своды и стены от пола до потолка были закованы в лед. Не в грубые глыбы, а в идеально гладкую, прозрачную оболочку, словно собравшую в себе весь свет вселенной. В этом льду мерцали, переливались и гаснули мириады крошечных звезд, и от этого казалось, будто мы стоим внутри застывшей ночи, внутри самого космоса.

В центре залы, на низком каменном постаменте, возвышались две фигуры.

Мужчина и женщина. Они стояли лицом друг к другу, их руки были соединены в крепком, почти отчаянном рукопожатии. Они были запечатаны в лед, как в саркофаг, но это не были безжизненные мумии. Лед сохранил их в поразительной细节ности. Я видел складки на его практичных, отороченных мехом одеждах северянина. Видел тонкую вышивку на ее легком, струящемся платье, так не похожем на суровые одеяния Хеймгарда. Его волосы были цвета воронова крыла, ее — солнечно-золотыми.

Их лица… Они не были обращены к небу с героическим выражением. Они смотрели друг на друга. В его глазах, таких же синих, как мои, читалась суровая нежность и готовность к жертве. В ее — любовь и бесконечная скорбь. Это был момент не смерти, а вечного прощания, застывший в мгновении, когда их магии слились воедино.

Предок Ворона. И предок Лансель. Они были здесь. Не на фресках, а здесь, в плоти и крови, вернее, во льду и памяти.

— Боги… — прошептала Элира, подходя ближе. Ее голос дрожал от благоговения. — Они… они настоящие.

Я не мог отвести взгляд. Это зрелище было одновременно прекрасным и ужасающим. Это была не легенда. Это была правда, замороженная и выставленная на всеобщее обозрение как напоминание о цене, которую заплатили наши народы. Цене, которую, возможно, придется заплатить нам.

В этот момент лед на стенах зашевелился.

Он не таял. Он… тек. Мириады мерцающих точек пришли в движение, стекая вниз, как светящиеся струйки, и складываясь в строки. Сначала на стене за спиной мужчины — резкие, угловатые руны Севера. Потом за спиной женщины — плавные, изящные письмена Солнечных Долин. И наконец, в центре, между ними, — общий текст на древнем наречии, которое я с трудом, но понимал.

Мы стояли, завороженные, читая послание, оставленное нам тысячелетия назад.

«Когда мир вновь скован будет дыханьем Стужи,

И тень Имира на землю падет,

Придут наследники — Льда и Огня душой,

Чьи судьбы предками завязаны в узел один.»

Сердце заколотилось в моей груди. Я чувствовал, как Элира замерла рядом.

«Не силой оружия, не коварством ума

Свергнут они Владыку Льда.

Лишь Сердце, что сковано холодом страха и долга,

Расплавив в свете любви, обретет свою мощь.»

Строки жгли меня. «Сердце, скованное холодом…» Это про меня. Это был приговор.

«И Сердце, что светится жаром одним,

Приняв холод жертвы, себя не теряя,

Найдет в отреченье свою чистоту.»

Я видел, как Элира невольно прикоснулась к своей груди, к тому месту, где билось ее «Сердце Света».

«Лишь добровольное единение противоположностей,

Где Лед отдает себя Огню, а Огонь доверяется Льду,

Низложит вновь Короля Стужи и мир от зимы вечной спасет.»

«Внемлите, наследники: сила ваша — в доверии.

Победа ваша — в любви.

Жертва ваша — в отказе от самих себя ради друг друга.»

С последним словом светящиеся руны замерли, а затем медленно начали гаснуть, растворяясь в толще льда, пока зала снова не погрузилась в призрачное мерцание застывших звезд.

Наступила тишина. Глубокая, оглушительная. Ее нарушал только прерывистый звук моего собственного дыхания.

Пророчество. Оно было не о артефакте. Не о магическом жезле или заклинании. Оно было о нас. О том, чтобы я, Альрик Варгот, позволил своему сердцу, своей защите, своему льду — растаять. Для нее. Чтобы она, Элира Лансель, согласилась принять холод, часть моей сущности, которая была для нее ядом.

Это было безумием. Это было невозможным.

— «Холод жертвы»… — тихо, словно боясь спугнуть тишину, проговорила Элира. Она смотрела на застывшие фигуры предков. — Они… они не просто объединили магии. Они отдали друг другу все. Он — свое тепло, она — свою холодную волю. Они умерли, потому что стали одним целым.

— Они умерли, потому что были дураками! — вырвалось у меня. Ярость, копившаяся с момента разговора с Изгоем, наконец вырвалась наружу. — Доверие? Любовь? Это сказки для детей у костра! На что им хватило их «доверия»? На вечную гробницу во льду! На что хватило моей матери ее доверия к отцу? На ледяную тюрьму!

Я повернулся к ней, и весь мой гнев, вся боль излились на нее, единственную, кто был рядом.

— Ты слышал это, Элира? Ты поняла? Чтобы победить, я должен перестать быть собой! Я должен стать слабым, уязвимым, чувствующим! А что будет, когда все закончится? Мой отец, настоящий предатель, приберет к рукам всю силу Имира, а я, «расплавленный» и беспомощный, буду валяться у его ног! Или ты думаешь, твой светлый отец примет меня с распростертыми объятиями?

Она смотрела на меня с широко открытыми глазами, в которых читался не страх, а жалость. И это злило меня еще сильнее.

— Альрик… — она сделала шаг ко мне. — То, что сказал твой дядя… Я не могу даже представить, что ты чувствуешь. Но это пророчество… оно не о слабости. Оно о силе. О силе, которая больше, чем любая магия льда или света. Ты видел, что мы можем сделать вместе!

— Вместе? — я горько рассмеялся, и звук получился грубым и неуклюжим. — Мы едва выжили! Мы — ошибка, Элира! Нас свели вместе не боги и не судьба, а политический расчет моего отца-убийцы! Вся эта история с пророчеством — просто удобный предлог для него! Он использовал его, как использовал всех! Как использовал мою мать! Как использует нас!

Я подошел к самой статуе предка, к своему двойнику из прошлого. Его застывшее лицо, полное решимости, казалось, насмехалось надо мной.

— Посмотри на него! Он верил. И чем это закончилось? Он мертв. А мир все равно катится в ад. Его жертва ничего не значила!

Внезапно я почувствовал ее руку на своей. Теплую, живую. Она легла поверх моей перчатки, и это прикосновение было таким нежным, таким неуместным в моем яростном мире, что я чуть не отшвырнул ее.

— Его жертва дала миру тысячу лет мира, — сказала она тихо, но твердо. Ее пальцы сжали мои. — И она дала нам шанс. Шанс сделать все иначе. Мы не они, Альрик. Наша история может быть другой.

Я смотрел на нее, на ее лицо, освещенное мерцанием льда. В ее глазах не было и тени сомнения. Была вера. Та самая дурацкая, солнечная вера, которую я всегда презирал. Но сейчас она не вызывала во мне раздражения. Она вызывала… боль. Боль от осознания, что я никогда не смогу быть таким. Что лед внутри меня слишком толст, слишком стар.

— Я не могу, — прошептал я, и мой голос вдруг сдал, став тихим и сломанным. — Я не могу довериться. Не сейчас. Не после того, что я узнал. Доверие — это смерть. Я видел, что оно делает с людьми.

Она не отпускала мою руку. Наоборот, ее вторая рука поднялась и коснулась моей щеки. Ее ладонь была единственным теплым местом во всей этой ледяной вселенной.

— Тогда доверься мне, — сказала она. — Не пророчеству. Не судьбе. Мне. Прямо сейчас. Только мне.

Ее взгляд был бездонным. В нем я видел отражение своего собственного смятения, своей боли. Но также видел и силу. Силу, которой у меня не было.

И в тот миг, глядя на нее, на двух наших предков, застывших в вечном единении, слушая эхо пророчества, я понял одну простую и ужасающую правду.

У меня не было выбора.

Бежать? Вернуться к отцу и стать его послушным орудием? Сражаться в одиночку и проиграть? Все пути вели к гибели. Все, кроме одного. Кроме этого безумного, невозможного пути, который предлагала она. Пути веры.

Я медленно, будто сквозь толщу воды, поднял свою свободную руку и положил ее поверх ее руки, прижатой к моей щеке. Мои пальцы, холодные даже через перчатку, обхватили ее тонкое запястье. Я чувствовал под ними пульсацию крови. Ее жизнь.

Я закрыл глаза, отключив разум, который кричал о предательстве, об опасности. Я сосредоточился только на этом прикосновении. На ее тепле. На ее упрямстве. На том свете, что я видел в ее глазах, когда мы слились в бою.

«Сердце Льда должно расплавиться в свете любви».

Это не была любовь. Еще нет. Но это было начало. Первая трещина. Добровольная, страшная уязвимость.

— Я… я не знаю как, — признался я, открыв глаза и глядя прямо на нее.

В ее глазах блеснули слезы, но она улыбнулась. Слабой, дрожащей, но самой настоящей улыбкой.

— Я тоже, — прошептала она. — Но мы научимся. Вместе.

Мы стояли так, держась друг за друга, в сердце древнего Святилища, под взглядами наших предков. Пророчество висело в воздухе не приговором, а вызовом. И впервые за долгие годы лед вокруг моего сердца не просто треснул. Он начал таять. И это было самым страшным и самым прекрасным, что я когда-либо чувствовал.

Глава 32: Поцелуй, Рождающий Цветы

(ЭЛИРА)

Слова пророчества висели в воздухе, тяжелые и неумолимые, как погребальный саван. «Сердце Льда должно расплавиться... Сердце Света — принять холод жертвы...» Они звучали не как надежда, а как приговор. Красивый, поэтичный, но от этого не менее жестокий.

Я смотрела на него. На Альрика. Его лицо было маской из боли и ярости, но сквозь трещины в этой маске проглядывало нечто худшее — абсолютная, всепоглощающая потерянность. Он был как корабль, у которого вырвало якорь и потушило все огни в штормовую ночь. Изгой выжег дотла весь его мир, а пророчество предложило ему в качестве спасения костер, в котором ему предстояло сгореть самому.

Его гневные слова были щитом. Последней попыткой отгородиться от страшной правды. Но когда он сказал: «Я не могу», его голос надломился, и в нем я услышала не наследника Ворона, а того самого мальчика, который потерял мать и был вынужден выстроить ледяную крепость, чтобы выжить в мире своего отца.

И я поняла. Поняла все до самой горькой, до самой страшной глубины.

Артефакта не существовало. Никогда и не существовало. Не было волшебного кристалла или зачарованного меча, который можно было бы взять в руки и победить зло.

Ключом были мы.

Вся наша борьба, наше путешествие, этот невыносимый брак — все это вело не к запечатыванию Имира, как мы думали. Пророчество говорило о низложении. Уничтожении. И цена была той же, что заплатили наши предки. Их застывшие силуэты были не памятником. Они были предупреждением. Зеркалом, в котором мы видели наше собственное будущее.

Они отдали все. И нам предстояло сделать то же самое.

Страх сковал мне горло ледяным пальцем. Я не хотела умирать. Я хотела жить. Хотела снова увидеть солнце Соларии, почувствовать тепло на коже, услышать смех отца. Я хотела… я хотела того будущего, призрачный отсвет которого только начал мерцать между нами в последние дни.

Но, глядя на него, на этого сломленного, яростного, невероятно сильного человека, я знала — другого пути нет. Бегство было невозможно. Сдача — означала гибель всего. Не только наших королевств, но и той хрупкой, новой жизни, что зародилась между нами в аду льда и страха.

Когда я коснулась его щеки, это был не жест утешения. Это был акт принятия. Принятия его, его боли, его льда. И принятия нашей общей судьбы.

«Приняв холод жертвы, себя не теряя». Возможно, в этом и был ответ. Не умирать, а отдать. Преобразиться.

Его рука, холодная даже через перчатку, обхватила мое запястье. Это не было захватом. Это было… спасением. Он держался за меня, как тонущий за соломинку. И в его глазах, когда он сказал: «Я не знаю как», я увидела не слабость, а величайшее мужество — мужество признать свою уязвимость.

В этот миг все сомнения испарились. Вся борьба, все «ты — северянин», «ты — южанка», «мы ненавидим друг друга» — рассыпалось в прах, унесенное ледяным ветром судьбы, дующим нам в спину.

Он был просто Альриком. А я — просто Элирой. Двумя людьми, нашедшими друг друга на краю пропасти.

— Я не позволю тебе уйти, — прошептал он. Его голос был низким, хриплым, и в этих словах не было приказа ярла. Была мольба. Обещание. И страх. Страх потерять ту единственную теплую точку, что осталась в его ледяном мире.

И я поняла, что отвечу ему тем же. Не долгом принцессы. Не расчетом союзника. А правдой. Единственной правдой, что имела значение.

— Я никуда не уйду, — сказала я, и мой голос звучал твердо и ясно, словно колокол в морозном воздухе.

Я поднялась на цыпочки, моя рука все еще лежала на его щеке, его пальцы все еще сжимали мое запястье. Наши взгляды встретились, и в его синих глазах, обычно таких отстраненных, бушевала буря — боль, страх, надежда и что-то еще, что-то новое и пугающее своей интенсивностью.

Расстояние между нами исчезло.

(АЛЬРИК)

Ее губы были самыми теплыми вещами, которых я когда-либо касался.

Первое прикосновение было нежным, почти робким. Исследующим. Это был не поцелуй страсти или вожделения. Это было подтверждение. Заключение договора. Слияние двух одиноких душ, нашедших причал в глазу бури.

Я чувствовал ее тепло, ее жизнь, ее свет, вливающийся в меня через это простое прикосновение. И странным образом мой холод не гасил его. Он… впитывал его. Насыщался им. Как вечная мерзлота впитывает первый луч весеннего солнца, не тая, а преображаясь изнутри.

Я закрыл глаза, и мир сузился до этого ощущения. До мягкости ее губ. До запаха ее кожи — сладкого, как летние травы, и свежего, как утренний ветер, затерявшегося в этой ледяной гробнице. До звука ее прерывистого дыхания, смешавшегося с моим.

И тогда это случилось.

Сначала я почувствовал толчок магии. Не конфликтующий, как раньше, а гармоничный, мощный, как удар гигантского сердца. Волна энергии вырвалась из нас, из точки, где наши тела соприкасались, и пошла кругами, как рябь по воде.

Я открыл глаза.

И зал Святилища взорвался жизнью.

Ледяные стены, мерцавшие холодными звездами, ожили. Из их гладкой поверхности, с тихим, мелодичным хрустальным звоном, начали прорастать цветы. Не земные, а волшебные, невозможные. Кристаллические розы с лепестками из чистейшего льда, внутри которых пульсировал золотистый свет Элиры. Сияющие орхидеи, чьи лепестки были сотканы из северного сияния. Нежные подснежники, чьи чашечки светились, как крошечные лампы. По стенам пополз плющ, сплетенный из изумрудного инея и жидкого солнечного света.

Это было чудо. Чудо, рожденное из нашего поцелуя. Из нашей любви.

Я оторвался от ее губ, задыхаясь, и мы оба огляделись, пораженные. Весь зал превратился в сад из света и льда. Мертвая, космическая пустошь расцвела красками и жизнью. Даже наши предки, застывшие в центре, казалось, были теперь увенчаны гирляндами из сияющих, ледяных бутонов.

Я смотрел на Элиру. Ее глаза были широко раскрыты, в них отражалось все это волшебство. На ее щеках блестели слезы, но она улыбалась. Улыбалась так, как я никогда не видел — с безграничным изумлением и счастьем.

— Смотри, — прошептала она, и ее голос дрожал от восторга. — Альрик, смотри, что мы сделали.

Я не смотрел на цветы. Я смотрел на нее. На ее преображенное лицо, сияющее в свете нашего собственного творения. И в этот миг последние осколки льда вокруг моего сердца растаяли окончательно и бесповоротно. Не из-за пророчества. Не из-за долга. А потому что я смотрел на нее и больше не мог представить своего мира без этого света, без этой улыбки, без этого упрямого, солнечного сердца, которое согласилось принять мой холод.

Любовь. Это была она. Не как метафора из старого свитка, а как живая, дышащая сила, способная творить миры. Она была страшнее любой битвы и прекраснее любого заката.

Я притянул ее к себе снова, уже не для нежного подтверждения, а с новой, рожденной силой. И этот поцелуй был другим. В нем была вся ярость прошедшей боли, вся надежда на будущее, вся мощь нашей объединенной магии и вся беззащитная нежность человека, нашедшего, наконец, свое пристанище.

Мы стояли, обнявшись, в эпицентре бури из цветов и света, и я знал — мы больше не наследники древнего долга. Мы были Альрик и Элира. Двое, чья любовь могла растопить вечную зиму. И мы либо спасем мир, либо умрем, пытаясь. Но теперь — вместе.

Глава 33: Клинок Предательства

(ЭЛИРА)

Мир сузился до тепла его губ и прохлады его рук на моей спине. До головокружительного аромата ледяных цветов, что плыл в воздухе, сладкий и острый одновременно. До ритма нашего слияния — его дыхание, мое дыхание, единый пульс, от которого сияли стены. Впервые за долгие недели страха и неопределенности я чувствовала не просто надежду. Я чувствовала силу. Не его силу и не мою, а нашу. Целое, бесконечно большее суммы частей.

Я откинула голову, смеясь, позволяя свету, что пульсировал у меня в груди, изливаться наружу, подпитывая хоровод сияющих орхидей и хрустальных роз. Я смотрела на Альрика, и в его глазах, этих вечно холодных омутах, я видела отражение нашего чуда. И свое собственное, сияющее, счастливое лицо.

— Смотри, — смеялась я, и голос звенел, как один из хрустальных лепестков. — Альрик, смотри, что мы сделали.

Он не смотрел на цветы. Он смотрел на меня. И в его взгляде было столько благоговения, столько обретенной, хрупкой нежности, что мое сердце готово было разорваться от переполнявшего его чувства. Он был моим ледяным великаном, и его крепость наконец распахнула ворота только для меня.

Он притянул меня снова, и его поцелуй был уже иным — не робким, а уверенным, полным новой, рожденной силы. В нем была клятва. В нем было будущее. Мы стояли в сердцевине бури, которую сами и создали, и я была готова верить, что нет такой стужи, которую мы не сможем одолеть.

Именно в этот миг совершенства дверь в нашу реальность выломали с грохотом.

Оглушительный треск разнесся по зале, заставив сияющие цветы вздрогнуть и позвякивать, как хрупкое стекло. Мы резко отпрянули друг от друга, инстинктивно встав в боевую стойку. Моя рука потянулась к кинжалу, которого при мне не было, а по руке Альрика уже побежали знакомые сизые искры.

В проеме, где когда-то был вход, стояли они. Гард, Ульфрик и Свен. Но это были не те молчаливые, угрюмые воины, что сопровождали нас в пути. Их позы были агрессивны, мечи обнажены, а на их обычно каменных лицах застыли выражения холодного презрения. Во главе стоял Гард, и его прозвище — Грима — внезапно обрело зловещий смысл. Его лицо искажала ухмылка, в которой не было и тени былой формальной почтительности.

— Тронуто, — просипел он, и его голос, грубый и насмешливый, осквернил святость зала. — Очень трогательно. Наследник нашел, наконец, свое сердце.

Альрик шагнул вперед, заслоняя меня собой. Его спина была напряжена, как тетива.

— Гард, — его голос прозвучал низко и опасно. — Объяснись. И обнажи меч в Святилище Предтеч — кощунство.

— Кощунство? — Грима фыркнул, делая несколько шагов внутрь. Его сапоги громко стучали по каменному полу, растаптывая хрупкие ледяные узоры, что устилали землю. — Ты говоришь о кощунстве, мальчишка? Ты, который только что целовал южную ведьму в месте силы наших предков? Ты, чье сердце растаяло, как весенний снег?

Он провел рукой по ледяной стене, срывая одну из сияющих роз. Лед хрустнул, свет погас, и он швырнул осколки к нашим ногам.

— Ярл Бьорн не был бы тронут. Он предвидел это. Вашу… слабость.

— Мой отец послал вас следить за нами, — сказал Альрик, и в его голосе не было вопроса, лишь констатация ужасной правды.

— Следить? — Грима рассмеялся, и звук был похож на лязг кандалов. — Нет, принц. Не следить. Обеспечивать. Обеспечивать, чтобы старый план был выполнен. Ты действительно думал, он верит в этот бред о союзе? В спасении мира?

Он плюнул на пол.

— Ярл Бьорн Варгот не собирается уничтожать Имира. Зачем уничтожать божество, когда можно обуздать его? Подчинить его волю своей. Его сила, мощь самой Вечной Зимы, будет течь в его жилах. Он станет богом, Альрик. Новым Владыкой Льда. А ваш жалкий союз… ваш «брак по любви»… — он с ненавистью посмотрел на меня, — …был всего лишь ключом. Рычагом. Чтобы активировать древнее пророчество и открыть ему дорогу к этой силе. Вы были разменными монетами. Инструментами.

Мир закачался. Пол уходил из-под ног. Все, во что я начала верить, все, что чувствовала, оказалось ложью. Холодной, расчетливой инсценировкой. Мы не были партнерами по судьбе. Мы были пешками в иче своего отца, который стремился к власти, не мыслимой смертным.

— Нет… — прошептала я, но мой голос был тише шелеста умирающих лепестков.

— А теперь, — голос Гримы стал жестким, как обсидиан, — план изменился. Наследник стал слаб. Распустил нюни из-за девки. Он больше не может быть орудием воли своего отца.

Его взгляд, тяжелый и безжалостный, скользнул с Альрика на меня.

— А невеста… — он ухмыльнулся, — …свою роль отыграла. Пророчество активировано. Дорога открыта. Она больше не нужна.

В его глазах я прочла свой приговор. И в глазах его людей — тупое, готовое к действию согласие.

— Беги, — резко, сквозь зубы, сказал мне Альрик, отступая на шаг, чтобы полностью закрыть меня от них. Его магия взвилась вокруг него вихрем, но я чувствовала — это была магия отчаяния. Он был силен, но против троих опытных воинов, готовых убить…

— Никто никуда не побежит, — рыкнул Грима. — Приказ Ярла прост. Наследника — обезвредить и доставить. Невесту — ликвидировать. Никаких свидетелей. Никаких слабостей.

Он взмахнул мечом.

— Возьмите их.

И ад вырвался на свободу в зале, где секунду назад цвели цветы нашей любви.

Глава 34: Жертва

(ЭЛИРА)

Слово «ликвидировать» повисло в воздухе, ледяное и бездушное, затмевая даже аромат волшебных цветов. Оно не оставляло места сомнениям. Это был приговор. Приговор мне, нашей любви, всему, что только что расцвело в этом зале.

И это слово словно щелчком пальцев сменило реальность. Из мира, где мы были центром сияющей вселенной, мы перенеслись в ад.

Грима не стал ждать. Его меч, тяжелый и безжалостный, описал в воздухе дугу, стремясь к Альрику. Не для убийства. Для усмирения. Удар был рассчитан на то, чтобы выбить оружие, сломать руку, повалить. «Обезвредить и доставить».

Но Альрик уже не был тем сломленным юношей у статуй предков. Он был наследником Ворона, разбуженным, обманутым и взбешенным. Его молот, который я почти не видела в действии, кроме как против големов, в его руках превратился в часть бури.

Он не стал блокировать удар. Он ринулся навстречу.

Звук столкновения стали о сталь оглушительно прокатился по залу. Искры, холодные и синие, высеклись из молота Альрика. Он парировал удар Гримы и, используя инерцию, провернулся на пятке, его плащ взметнулся, и молот обрушился на ближайшего к нему воина — Ульфрика.

Тот едва успел подставить клинок. Мощь удара отбросила его к стене, усыпанной хрустальными розами. Хрупкий лед рассыпался дождем осколков, а Ульфрик с проклятием оттолкнулся, встряхивая онемевшей рукой.

— Элира, свет! — крикнул Альрик, отскакивая от следующего выпада Гримы.

Мой разум, ошеломленный предательством, наконец, заработал. Я не была воином. Я никогда не держала в руках ничего острее садового секатора. Но я была не беззащитна. Я сжала в ладони свой солнечный кристалл, чувствуя, как знакомое тепло разливается по рукам, и представила себе не щит, не луч, а ослепляющую вспышку. Вспышку, которая выжжет им глаза, даст нам секунду.

Я выпустила энергию.

Золотистый свет, яркий как тысяча солнц, ударил в лицо Гриме и Свену. Грима рыкнул, заслонившись рукой, а Свен на мгновение застыл, ослепленный. Это была наш шанс.

Альрик использовал ее без промедления. Его молот обрушился на меч Свена, выбивая оружие из ослепленных пальцев. Лезвие с звенением отлетело в угол. Но Грима оправился быстрее, чем я ожидала. Он не стал тереть глаза. Он плюнул кровавую слюну — свет, казалось, обжег ему сетчатку — и бросился на Альрика с новой яростью.

— Хитро, ведьма! — просипел он. — Но твои фокусы нам не страшны!

Тем временем Ульфрик, оправившись, двинулся на меня. Его лицо было искажено злобой. Я отступила, сердце колотилось где-то в горле. Я снова сжала кристалл, пытаясь создать барьер, стену из света. Но страх сковывал меня. Свет дрожал, был неровным, и когда Ульфрик ударил по нему своим тяжелым мечом, мой щит треснул и рассыпался, как хрустальная ваза. Отдача отбросила меня назад, я ударилась спиной о ледяную стену, и боль пронзила позвоночник.

Я видел, как Альрик метнул в сторону Ульфрика шип изо льда. Тот успел уклониться, и шип вонзился в стену рядом с его головой. Но это отвлекло его от меня.

Бой был яростным, отчаянным и невыносимо несправедливым. Альрик сражался как демон, его движения были стремительны и смертоносны. Он был сильнее каждого из них в отдельности. Но их было трое. Они сражались слаженно, как стая голодных волков, окружая его, изматывая. Грима брал на себя основную атаку, его тяжелые, мощные удары заставляли Альрикa тратить силы на блоки, в то время как Ульфрик и Свен (который подобрал свой меч) атаковали с флангов.

Они не хотели его убивать. Они хотели его измотать. Сковать. И я видела, как на его лице проступает напряжение, как его дыхание становится все тяжелее. Он был могущественным криомантом, но даже его силы не были безграничны, особенно после слияния со мной и того эмоционального потрясения, что он пережил.

— Хватит играть, принц! — рыкнул Грима, отбивая очередной удар молота. Его лицо было красным от напряжения. — Сложи оружие! Отец будет милостив!

— Мой отец мертв для меня! — проревел в ответ Альрик и, сделав обманное движение, рванулся к Свену. Его молот обрушился на плечо воина с такой силой, что раздался тошнотворный хруст кости. Свен с криком отступил, его правая рука беспомощно повисла.

Но в этот момент Грима нанес свой удар. Пока Альрик был развернут к Свену, капитан воспользовался моментом. Он не стал атаковать мечом. Он отступил на шаг, и его свободная рука сжалась в странном, неестественном жесте. Воздух вокруг него сгустился, потемнел. От него потянуло тем же древним, гнилостным холодом, что и от земель Имира.

— Он научил нас кое-чему, мальчик, — прошипел Грима. Его глаза закатились, оставив лишь белки. — Не только ты владеешь силой льда.

Из его сжатой ладони вырвалась струя не просто холода, а тьмы. Сгущенной, жидкой тени, которая с шипением устремилась к Альрику. Это не было похоже на чистую, пусть и суровую, магию Альрика. Это было нечто оскверненное. Проклятое.

Альрик успел развернуться и выставить перед собой ледяной щит. Но черная струя не ударила в него. Она обошла щит, изогнувшись, как змея, и ударила его по ноге.

Он не закричал. Он издал сдавленный стон, и его нога подкосилась. Там, где тень коснулась его доспехов, металл почернел и покрылся инеем неестественного, фиолетового оттенка. Он попытался встать, но нога не слушалась, волочась по полу как чужеродный, тяжелый груз.

— Альрик! — закричала я, пытаясь подняться.

Грима ухмыльнулся, наблюдая, как его добыча хромает. Ульфрик, держась за свое поврежденное плечо, снова двинулся ко мне, отрезая мне путь к нему.

— Теперь, принцесса, — сказал Грима, и его голос снова обрел ледяное спокойствие. — Пора заканчивать этот фарс.

Он повернулся ко мне. Его взгляд был пустым, как у хищной рыбы. Он снова поднял руку, и на этот раз его пальцы сплелись в еще более сложную, отталкивающую фигуру. Энергия вокруг него завыла, закрутилась воронкой. Ледяные цветы на стенах поблекли, их свет поглотила надвигающаяся тьма.

— Эта техника запретна, — с трудом выговорил Альрик, пытаясь подняться на одну ногу, опираясь на молот. Его лицо было мертвенно-бледным. — Она пожирает душу…

— Малая цена за служение своему Ярлу, — отрезал Грима. И он вытянул руку, указывая на меня.

Воздух перед его ладонью сгустился, задрожал и вытянулся в длинный, тонкий шип. Но это был не лед. Это была сама тьма, сконцентрированная в абсолютно черное, идеально гладкое копье. Оно не отражало свет. Оно поглощало его. От него исходил холод, от которого застывала кровь в жилах. Холод не просто смерти. Холод небытия.

— Прощай, солнечная мушка, — произнес Грима и метнул копье.

Оно двинулось ко мне не с скоростью стрелы, а с неумолимой, почти медленной определенностью приговора. Оно плыло по воздуху, и за ним тянулся шлейф из искривленного пространства и гасящегося света. Я видела, как сияющие орхидеи на его пути чернели и рассыпались в прах. Я видела, как лед стен трескался и крошился, теряя всю свою магию.

Я замерла. Парализованная ужасом. Этот клинок нельзя было остановить. Моя магия была против него бесполезна. Он был создан, чтобы пожирать свет.

Я видела, как Альрик, с лицом, искаженным отчаянием, из последних сил оттолкнулся от пола и бросился.

Но не ко мне.

Он бросился на пути копья.

Время замедлилось до ползания ледяной улитки. Я видела, как его могучая фигура, хромая, перекрывает мне обзор. Видела, как он отталкивает меня в сторону, в безопасность, его толчок был грубым, полным отчаянной силы. Я полетела на пол, ударившись локтем о камень, но не чувствуя боли.

И видела, как черное копье, не встретившее на своем пути моего света, встретило его грудь.

Звука не было. Был лишь тихий, влажный щелчок, когда обсидиановый лед пронзил кожу, мышцы, кости.

Альрик не закричал. Его тело выгнулось в неестественной судороге. Его глаза, широко раскрытые, встретились с моими.

И затем он рухнул. Как подкошенный дуб. Громко, тяжело, окончательно.

Я лежала на полу, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Мой взгляд был прикован к нему. К черному шипу, торчащему из его груди. И к тому, что начало происходить дальше.

Черный лед не просто остался в ране. Он начал расползаться. Как паутина. Как ядовитый иней. От места удара по его коже поползли черные, извилистые линии. Они распространялись с ужасающей скоростью, покрывая его доспехи, его шею, его лицо. Лед не просто убивал его. Он осквернял его. Превращал в нечто чужеродное и мертвое.

Он лежал на спине, и его голова была повернута ко мне. Его глаза еще были открыты. Синие, как сапфиры, они смотрели на меня сквозь наступающую тьму. И в них не было боли. Не было страха. Не было гнева.

В них была любовь. Бесконечная, всепрощающая, безграничная любовь. И сожаление. Сожаление о том будущем, которое мы едва успели увидеть, и которое он сейчас отдавал за меня.

Его губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать. Но звука не последовало. Лишь легкое облачко пара вырвалось на леденящем воздухе.

И тогда черный лед добрался до его глаз. Сапфировый свет померк, погас, скрытый под пленкой абсолютной черноты.

Он замер. Статуя из черного льда. Жертва. Расплата за мою жизнь.

Тишина, воцарившаяся в зале, была громче любого взрыва. Даже Грима на мгновение застыл, глядя на дело своих рук.

А я… я просто лежала и смотрела на черное изваяние человека, которого только что любила. И чувствовала, как внутри меня умирает не только сердце, но и весь мир.

Глава 35: Гнев Света

(ЭЛИРА)

Тишина.

Она была не просто отсутствием звука. Она была живым, пульсирующим существом, впивающимся в уши ледяными щупальцами. Она была густой, как смола, и тяжелой, как гора над могилой. Я лежала на холодном камне, и эта тишина давила на грудь, не давая дышать, не давая мыслить.

Мой взгляд был прикован к нему. К черному изваянию, в которое превратился Альрик. Идеальные, острые линии его лица были скрыты под слоем мертвого, поглощающего свет льда. Его глаза, в которых только что горели сапфиры жизни и любви, теперь были просто гладкими, темными впадинами. Он был памятником. Надгробием самому себе. Надгробием нашему будущему.

Где-то на краю сознания я слышала голос. Грубый, довольный.

— Дело сделано, — произнес Грима. Его сапоги громко зашуршали по каменному полу, приближаясь ко мне. — Жаль, конечно, наследника. Но Ярл найдет себе другого. А эту… приберем. Может, еще пригодится.

Его тень упала на меня. Я чувствовала его присутствие, его грязное, предательское дыхание на своей шее. Его рука, грубая в кожаной перчатке, потянулась, чтобы схватить меня за волосы.

И в этот миг что-то внутри меня сломалось.

Не тихо, не с щелчком. С грохотом обрушившейся горы. С ревом пробудившегося вулкана.

Это не было болью. Боль пришла бы позже. Это было нечто иное. Древнее. Первобытное. Белая, калильная ярость, что стерла все — страх, отчаяние, саму мысль о существовании чего-либо, кроме этого всепоглощающего гнева.

Они убили его. Они отняли у меня его тепло, его улыбку, его будущее. Они осквернили нашу любовь, наше святилище, наши цветы. Они превратили чудо в прах.

И за это не будет прощения. Грима коснулся моих волос. Мой крик не был звуком. Он был излучением. Он вырвался из самой глубины моей души, из того места, где когда-то жил свет, и выжег все вокруг. Золотистое, теплое сияние моего кристалла, моей сущности, вспыхнуло ослепительным белым огнем. Он не согревал. Он испепелял.

Я не видела, что произошло с Гримой. Я чувствовала это. Чувствовала, как его присутствие, его оскверняющая тень, просто… исчезло. Обратилось в ничто. Не в пепел, не в пар. В чистое, абсолютное небытие.

Я поднялась на ноги. Мое тело не слушалось меня. Оно было проводником. Сосудом, переполненным яростью утраченного света. Белый огонь клубился вокруг меня, не обжигая одежды, но плавя камень под ногами. Ледяные стены святилища, наши прекрасные, хрустальные цветы, почернели и рассыпались в пыль от одного моего взгляда.

Я повернулась. Ульфрик и Свен стояли, застыв в нескольких шагах. На их лицах застыли маски первобытного ужаса. Они смотрели не на меня. Они смотрели на то, во что я превратилась. На живое солнце гнева, на воплощенную кару.

Ульфрик, с его перебитым плечом, попытался поднять меч. Его губы шевелились, пытаясь что-то выкрикнуть — молитву, проклятие.

Я не дала ему закончить.

Моя воля была законом. Я просто посмотрела на него. Белый огонь, сконцентрировавшись в тонкий, раскаленный луч, пронзил пространство между нами. Он не оставил после себя ничего. Ни вспышки, ни крика. Просто… пустота там, где секунду назад стоял человек. Его доспех, его меч, его плоть — все испарилось в мгновение ока.

Свен, видя это, отбросил свое оружие. Его лицо обвисло, глаза выкатились из орбит в немом ужасе. Он повернулся и бросился к выходу, издавая животные, захлебывающиеся вопли.

Я позволила ему бежать. Моя ярость была не слепой. Она была холодной и расчетливой, как лезвие. Он был ничтожен. Свидетель. И ему было суждено донести весть до своего господина. Весть о том, что он пробудил не просто принцессу. Он пробудил бурю.

Я не стала его преследовать. Я наблюдала, как он в панике исчезает в туннеле, его крики быстро затихая вдалеке. Вскоре донесся глухой удар, грохот падающих камней — они, видимо, обрушили вход, пытаясь запереть меня здесь, вместе с их преступлением.

Но их попытки были смешны. Сейчас я могла расплавить эти камни в лаву одним лишь желанием.

Однако вся ярость, вся испепеляющая мощь так же внезапно покинула меня, как и пришла. Белый огонь погас, отступив обратно в глубины моей души, оставив после себя леденящую, оглушительную пустоту и физическое истощение, от которого потемнело в глазах.

Я пошатнулась и упала на колени. Прямо перед черной ледяной глыбой, что когда-то была Альриком.

Тишина снова вернулась. Но теперь она была другой. Она была звонкой, как колокол после взрыва. Насыщенной запахом гари и расплавленного камня. И абсолютно, беспросветно одинокой.

Я медленно, будто сквозь плотную воду, протянула руку и коснулась черного льда, скрывавшего его грудь. Ожидая пронзающего холода.

Но его не было. Лед был… теплым. Нет, не теплым. Он был нейтральным. Лишенным какой-либо температуры вообще. Как вакуум. Как смерть.

И тогда слезы, которые не могли пробиться сквозь шок и ярость, хлынули наружу. Они текли по моим щекам беззвучно, горячими ручьями, обжигающими на ледяном воздухе. Они капали на черный лед, на его руку, на ту часть, что еще сохраняла смутные очертания его пальцев.

И там, где падали мои слезы, происходило нечто странное.

Черный лед не таял. Но он… менялся. Мутные, молочно-белые разводы появлялись на его глянцевой, поглощающей свет поверхности. Они были похожи на морозные узоры на стекле, но изнутри. Словно мои слезы, моя боль, мое горе были каким-то антидотом, нейтрализующим яд, но не способным вернуть к жизни то, что было отравлено.

Я не могла говорить. Не могла думать. Я просто обхватила эту черную, теплую глыбу руками, прижалась к ней лбом и позволила слезам течь. Я плакала за него. За нас. За украденное солнце и растоптанные цветы. За пророчество, которое потребовало его жизнь как плату за нашу любовь.

Я осталась одна. В гробнице из камня и льда. Со своим мертвым женихом и с гневом солнца в груди, которое уже не могло его согреть.

Где-то вдали, за заваленным входом, был мир. Мир, который его отец хотел покорить. Мир, за который Альрик только что отдал свою жизнь.

И теперь этот мир должен был ответить за это.

Мои слезы медленно высыхали. А вместе с ними уходило и оцепенение. На его месте оставалось нечто твердое. Холодное. Решительное.

Я подняла голову и посмотрела на его застывшее лицо, на те белые, призрачные следы, что оставили мои слезы.

— Я найду способ, — прошептала я, и мой голос был тихим, но абсолютно твердым в гробовой тишине. — Я верну тебя. И я уничтожу всех, кто это сделал. Клянусь своим светом. Клянусь нашей любовью.

Это была не молитва. Это была клятва. Клятва, скрепленная слезами и черным льдом. И впервые за всю свою жизнь я чувствовала не тепло надежды, а стальную хватку цели, что будет греть меня изнутри, пока я не свершу возмездие.

Глава 36: Выбор

(ЭЛИРА)

Время потеряло смысл. Я сидела на коленях, обняв черный саркофаг, в который превратился Альрик, и не могла оторваться от молочно-белых разводов, что оставили мои слезы. Они были похожи на звезды в абсолютно черной ночи. Единственные свидетельства того, что где-то под этой мертвой коркой еще тлела память о нем, о нас.

Шаги заставили меня вздрогнуть. Инстинктивно, во мне снова вспыхнула искра того белого, испепеляющего гнева. Я готова была обратиться в живое оружие, чтобы стереть с лица земли любого, кто посмеет приблизиться.

Но из тени туннеля, ведущего к Пещерам Зеркал, вышли не враги.

Тормунд. Его лицо было бледным, в царапинах, одна рука прижимала окровавленный бок. И Лианна. Ее платье было порвано, волосы в беспорядке, в глазах застыл ужас, но она была жива.

Они застыли на пороге, их взгляды прикованы к ледяной глыбе и ко мне, прижавшейся к ней. Ужас, отразившийся на их лицах, был глубже любого страха перед врагом. Это был ужас от осознания непоправимой потери.

— Элира… — первым нарушил тишину Тормунд. Его голос, обычно такой грубоватый и полный жизни, был хриплым и надломленным. — Боги… что они с ним сделали?

Он сделал шаг вперед, его рука сжала рукоять меча, но это был жест бессилия. Против чего он мог сражаться? Против льда? Против смерти?

Лианна, не говоря ни слова, бросилась ко мне. Она упала на колени рядом и попыталась обнять меня.

— Элира, моя бедная… мы слышали крики, мы пытались прорваться, но они заблокировали проход… — ее слова лились сплошным, прерывивым потоком. — Мы нашли обход… О, солнышко мое, смотри на меня. Дыши. Ты должна дышать.

Ее прикосновение было теплым. Живым. Оно было из другого мира. Из мира, где солнце еще светило, где люди еще дышали, где сердца еще бились. Оно было таким чужим, таким невыносимым.

Я отстранилась. Не грубо, но твердо. Ее объятие было попыткой вернуть меня в ту реальность, которой больше не существовало. В реальность, где я была принцессой Элирой, которая могла плакать, которую можно было утешить.

Но та Элира умерла здесь, вместе с ним.

— Уйди, Лианна, — мой голос прозвучал плоским, лишенным каких-либо интонаций. Я не смотрела на нее. Я смотрела на Альрика.

— Но… Элира, мы не можем оставаться здесь. Они могли вернуться с подкреплением. Мы должны… мы должны отнести его тело… — Тормунд не закончил. Что мы должны были сделать? Отнести его отцу-убийце? Похоронить в ледяной пустоши?

— Его тело никуда никто не понесет, — прошептала я, наконец поворачивая к ним голову. Я видела, как они вздрагивают от моего взгляда. В нем не осталось ни света, ни тепла. Только пепел. — Это не тело. Это тюрьма. Проклятие, которое не отпускает даже после смерти.

— Тогда мы должны идти! — настаивала Лианна, и в ее голосе послышались слезы. — Мы вернемся в Соларию! Твой отец, король… мы найдем способ! Обязательно найдем!

Они говорили. Шумели. Их слова были пустыми ракушками, выброшенными на берег великого, безмолвного океана моего горя. Они не понимали. Никто не мог понять.

«Сердце Света должно принять холод жертвы».

Слова пророчества прозвучали в моем разуме, как удар колокола. Я слышала их раньше, но они были просто строчками из древнего свитка. Теперь они обрели ужасающий, кристально ясный смысл.

Принять холод жертвы.

Это не значило «пожертвовать собой, чтобы растопить лед». Это не была атака. Это было принятие. Согласие. Это был уход в холод добровольно. Чтобы разделить его.

Альрик принял черный лед, чтобы спасти меня. Он принес себя в жертву.

Теперь была моя очередь.

Я посмотрела на Тормунда и Лианну.

— Уходите, — сказала я тихо, но так, что в тишине зала это прозвучало громко и неоспоримо.

— Что? Нет! Я не оставлю тебя! — воскликнула Лианна.

— Принцесса, в вашем состоянии… — начал Тормунд, его лицо выражало глубочайшую тревогу.

— Это не просьба, — мой голос оставался ровным, но в нем зазвучала сталь. Сталь, закаленная горем и яростью. — Это приказ. Вернитесь. Предупредите моего отца. Скажите ему… скажите, что Ярл Бьорн предал нас всех. Что он служит Имиру. И что… что его дочери больше нет.

Я видела, как кровь отливает от их лиц. Они поняли. Поняли, что говорю не о физическом уходе.

— Элира, нет! — Лианна снова попыталась схватить меня за руку, но я отшатнулась, поднявшись на ноги. — Ты не можешь этого сделать! Это безумие!

— Это единственный путь, — я повернулась к ним спиной, к черному льду. Мое решение было принято. Оно было единственно верным. Единственно возможным. — Его жертва не может быть напрасной. Пророчество должно быть исполнено. До конца.

Я больше не слышала их возражений. Не слышала отчаянных рыданий Лианны. Мой мир сузился до черной глыбы и до тишины в моей душе.

Я прикоснулась пальцами к его застывшим губам. Лед все так же был странно безжизненным, лишенным температуры.

«Принять холод жертвы».

Я закрыла глаза и обратилась внутрь себя. К источнику своего света. К тому самому «Сердцу Света», что билось в моей груди. Я представила его не как нечто, что нужно сохранить, а как дар. Как последний, самый ценный подарок, который я могу ему сделать.

Я не стала бороться. Не стала пытаться выжечь черноту своим гневом или растопить ее теплом. Я… открылась.

Я направила всю свою магию, всю свою жизнь, всю свою сущность — не наружу, а внутрь. Но не в себя. В него. Я отдавала свой свет не для борьбы со льдом, а как ключ. Как приглашение.

Это была не атака. Это была капитуляция. Самая страшная и самая добровольная капитуляция.

Я наклонилась и коснулась его губ своими в последний раз. Но это не был поцелуй жизни. Это был поцелуй прощания с ней.

— Я иду за тобой, — прошептала я ему в ледяные уста.

И отпустила.

Я почувствовала, как мое тепло, мой свет, сама моя жизненная сила хлынули из меня. Это не было больно. Это было похоже на бесконечное падение в теплую, темную воду. Я отдавала все. Свое солнце. Свои краски. Свое будущее.

И черный лед принял мой дар.

Он не растаял. Он… впитал его.

Сначала это было едва заметное свечение изнутри, в тех самых местах, где упали мои слезы. Молочно-белые разводы начали светиться мягким, золотистым светом. Затем свет распространился. Он проник вглубь черной массы, как жидкое золото, заполняющее трещины в черном базальте.

Лед начал меняться. Он терял свою абсолютную, поглощающую тьму. Теперь он был похож на ночное небо, но не пустое и мертвое, а усеянное миллиардами крошечных, сияющих золотых звезд. Он стал глубоким, бесконечно глубоким, и в этой глубине пульсировал свет. Мой свет. Наш свет.

Я чувствовала, как мое тело слабеет. Как краски мира тускнеют, звуки становятся приглушенными. Я видела, как Тормунд, с лицом, искаженным отчаянием, почти насильно увлекает рыдающую Лианну прочь, в темноту туннеля. Они уходили. Оставляли меня.

Но я не была одна.

Я опустилась на колени, мои силы покидали меня. Последнее, что я видела, прежде чем сознание поглотила тьма, была сияющая золотая глыба, хранящая в себе двоих. Его жертву. И мою.

И последнее, что я чувствовала, была не холодная пустота, а странное, умиротворенное единение. Мы были вместе. Запечатаны в вечности. Два сердца — одно, остановившееся, и второе, что добровольно перестало биться, чтобы разделить его покой.

Пророчество было исполнено.

Сердце Света приняло холод жертвы.

И в ледяной гробнице воцарилась тишина, нарушаемая лишь мягким, золотистым сиянием, что пульсировал в такт угасающему эху нашей любви.

Глава 37: Пробуждение

(АЛЬРИК)

Сознание вернулось ко мне не вспышкой, а медленным, тягучим просачиванием. Я не открыл глаза. Я не мог. Их не было. Не было тела. Не было ничего, кроме холода.

Бесконечного, безвоздушного, абсолютного холода.

Я был заключен в нем. Это была не тьма, и не свет. Это была субстанция, лишенная чего бы то ни было. Пустота, состоящая из одного лишь леденящего одиночества. Я пытался вспомнить свое имя. Свой титул. Лицо отца. Все это казалось пылью, развеянной в небытии. Здесь не было ни прошлого, ни будущего. Только вечное, неподвижное настоящее агонии.

Я был мертв. Это должно было быть смертью. Та самая пустота, которой грозило Оледенение, но в миллион раз хуже. Та была бесчувственностью. Эта была болью. Болью от осознания, что ты есть, и при этом тебя нет.

И тогда, в самом сердце этой ледяной пустоты, я увидел свет.

Сначала это была лишь одна-единственная точка. Крошечная, золотистая искорка, мерцавшая так далеко, что казалось, до нее вечность. Но она была там. И она была теплой. Я чувствовал ее. Не кожей, которой у меня не было, а той самой сущностью, что еще помнила, что такое «чувствовать».

Этот свет звал. Не голосом, а самим своим существованием. Он был обещанием. Памятью о чем-то, что я когда-то знал.

Элира.

Ее имя пришло ко мне не как слово, а как всплеск цвета в монохромном аду. Ее золотистые волосы. Ее теплые карие глаза, полные решимости и сострадания. Ее улыбка, когда она смотрела на цветы, что мы создали.

Наши цветы.

Воспоминание обожгло меня, как раскаленный металл. Оно было живым, ярким, невыносимо реальным на фоне этой мертвой пустоты. Оно было болью, но это была та боль, за которую хотелось держаться, потому что она означала, что я еще жив.

Я устремился к свету. Не ногами — их не было. Всей своей волей. Всем тем, что еще оставалось от Альрика Варгота. Я плыл сквозь ледяной вакуум, цепляясь за этот образ, за ее лицо, за звук ее смеха, за тепло ее руки на моей щеке.

Но лед не хотел меня отпускать. Он был не просто тюрьмой. Он был частью меня. Черные, вязкие щупальца пустоты обвивались вокруг моей сущности, тянули назад, шепча безумными голосами моего отца, Гримы, самого Имира. «Останься. Здесь нет боли. Здесь нет потерь. Здесь — покой».

И это была правда. Здесь не было боли от ее потери. Здесь не было гнева на отца. Не было страха. Было лишь ничего.

И это ничего было страшнее любой агонии.

— Нет! — закричал я в беззвучной пустоте. — Я выбираю боль! Я выбираю ее!

Я снова рванулся вперед. Золотая искорка стала больше. Теперь она была похожа на окно в другом, ярком мире. Я видел смутные очертания. Камень. Лед. И… ее.

Она была там. По ту сторону льда. Она стояла на коленях, ее лицо было залито слезами, но озарено невероятной решимостью. Ее руки были прижаты ко льду, что держал меня в плену.

И я услышал ее. Не ушами. Сердцем.

«Я иду за тобой».

И тогда я понял. Понял, что она делает. Она не пыталась вытащить меня. Она… входила ко мне. Отдавала свой свет, свою жизнь, свою душу этой ледяной гробнице. Чтобы я не был один.

«Принять холод жертвы».

Она приняла его. Ради меня.

— НЕТ! — мой мысленный крик потряс основы этой ледяной вселенной. — Я не позволю!

Это был не крик отчаяния. Это был клич ярости. Ярости за нее. За ее самоотверженность. За ее свет, который она так глупо, так прекрасно пыталась отдать этому проклятому льду.

Этот свет был теперь повсюду вокруг меня. Он проникал в самую суть черной пустоты, наполняя ее теплом и жизнью. Лед сопротивлялся, шипел, но не мог поглотить его полностью. Ее свет был иным. Он не боролся. Он просто… был. Наполнял. Преображал.

И этот свет стал моим проводником. Моим якорем в реальность.

Я собрал все, что осталось от меня. Всю свою волю. Всю свою ярость. Всю свою любовь к ней. И я пошел напролом.

Я не плыл больше. Я проламывался. Как молот, обрушивающийся на хрупкий лед. С каждым ударом моей воли черная пустота трескалась. Трещины расходились от меня, и в них заливался ее золотой свет.

Я видел его. Реальный свет. Через веки.

Я чувствовал. Холод камня под спиной. Тяжесть в груди. Острую, огненную боль там, где копье Гримы пронзило меня.

И воздух. Я почувствовал воздух в легких. Он был ледяным, обжигающим, но он был настоящим.

Я сделал первый вздох. Он был резким, судорожным, и боль в груди заставила меня закашляться. Я открыл глаза.

Мир был размытым, затуманенным. Над ним простирался свод черного базальта, усыпанный сияющими золотыми прожилками. Я лежал на полу в Святилище. Вокруг меня валялись осколки черного льда. Я был свободен.

Я попытался подняться, но тело не слушалось. Оно было чужим, тяжелым, разбитым. Я повернул голову, ища ее.

И нашел.

Она лежала рядом, на боку, подогнувшись, как сломанный цветок. Ее лицо было мертвенно-бледным, губы синеватыми. Ее золотистые волосы, обычно сияющие, казались тусклыми, безжизненными. Глаза были закрыты. Дыхания я не видел и не слышал.

Ужас, холоднее любого льда, сжал мое сердце.

— Элира… — мой голос был хриплым шепотом, царапающим горло.

Я из последних сил подполз к ней. Моя рука, дрожащая и слабая, потянулась, чтобы коснуться ее щеки. Ожидая ледяного прикосновения смерти.

Но ее кожа была… прохладной. Не холодной, как у мертвеца. А прохладной, как лесная тень в летний день. И тогда я увидел.

От ее бледных, сложенных вместе пальцев струился легкий, почти невесомый иней. Он не был враждебным. Он был красивым, тонким, как кружево. Он медленно расползался по камню, и в его кристалликах играл отблеск того золотого света, что все еще пульсировал в остатках черного льда вокруг нас.

Она спасла меня. Вытащила из небытия ценою своего тепла, своей «солнечной» сущности. Она исполнила пророчество до конца. Она приняла мой холод.

И теперь этот холод стал частью ее.

Я притянул ее бездыханное тело к себе, прижимая к своей все еще больной груди. Я чувствовал слабый, едва уловимый трепет жизни под ее холодной кожей. Она не умерла. Но она была где-то далеко. Глубже, чем сон. В том же месте, где только что был я.

Но на этот раз я был здесь, чтобы вернуть ее.

Я склонился над ней, и мои слезы, горячие и соленые, упали на ее бледное лицо.

— Я здесь, — прошептал я, и мой голос набирал силу с каждым словом. — Я здесь, Элира. Я вернулся. Теперь твоя очередь. Доверься мне. Вернись ко мне.

Я закрыл глаза, пытаясь ощутить свою магию. Та самая сила, что всегда была во мне бурлящим, леденящим потоком, теперь была иной. Она была… тихой. Спокойной. Холодной, но ясной, как воздух в безветренный зимний день после метели. Она не стремилась вырваться наружу и все заморозить. Она ждала.

Я направил ее не наружу, а внутрь. В нее. Не атакуя, не требуя. Предлагая. Я окутал ее тем холодом, что был теперь во мне — не смертельным морозом черного льда, а живительной прохладой, обещающей покой и ясность. Я отдавал ей назад ту часть, которую она приняла, но очищенную, преображенную нашей связью.

— Я никуда не уйду, — пообещал я ей, держа ее в объятиях посреди руин нашего святилища. — Я буду ждать. Сколько потребуется.

И в ответ на мои слова, иней на ее пальцах слабо блеснул, словно звезда в предрассветном небе.

Глава 38: Возвращение Изгоя

(АЛЬРИК)

Время текло медленно, как застывающая смола. Я не сводил глаз с Элиры, следя за слабым подрагиванием ее век, за едва заметным движением груди под моей рукой. Мой холод, теперь ясный и спокойный, обволакивал ее, неся не оцепенение, а глубокий, целительный покой. Я говорил с ней, шептал ее имя, и однажды — может, через час, может, через день — ее пальцы слабо дрогнули в моей руке.

Именно в этот миг из-за груды обломков возник Изгой. Он появился бесшумно, словно тень, отбрасываемая мерцающими золотыми прожилками на стенах. Его взгляд, острый и всевидящий, скользнул по мне, по Элире, и я поймал в нем нечто новое — не язвительность, а молчаливое одобрение.

— Она возвращается, — констатировал он, его скрипучий голос звучал тише обычного. — Сила вашей связи сильнее любого яда. Но ей нужно время и покой, которых нет в этом оскверненном месте.

Он сделал шаг вперед, и его пронзительные синие глаза встретились с моими.

— Мое убежище близко. Оно скрыто от глаз твоего отца и защищено древними чарами. Там она сможет восстановить силы. А пока она будет приходить в себя… — он многозначительно посмотрел на вход в Пещеры Зеркал, — …я верну твоих людей. Они не ушли далеко. Их страх и преданность заставили их затаиться в лабиринте, ожидая вестей или своей участи.

Мысль о Тормунде и Лианне, блуждающих в ловушке иллюзий, заставила мое сердце сжаться. Они были частью этого кошмара, и я не мог оставить их.

— Как? — спросил я, все еще не выпуская руку Элиры.

— Лабиринт подчиняется мне, — просто сказал Изгой. — Я знаю его секреты. Я направлю их сюда. А потом проведу всех в свое логово.

Он не стал ждать моего ответа. Закрыв глаза, он погрузился в подобие транса. Воздух вокруг него задрожал, и на мгновение мне показалось, что стены Святилища пронзил беззвучный зов, понятный лишь камню и льду.

Мы ждали. Я продолжал держать Элиру, чувствуя, как ее дыхание становится чуть глубже, чуть увереннее. И тогда из туннеля, ведущего к Пещерам, донеслись осторожные шаги.

Первым появился Тормунд. Он шел, держа меч наготове, его лицо было бледным и изможденным, но глаза горели решимостью. Увидев нас, он замер, и его суровое лицо исказила гримаса облегчения.

— Князь! Вы живы! — он бросился вперед, но его взгляд упал на Элиру, и он резко остановился. — Она…?

— Жива, — коротко ответил я. — Спит.

Вслед за ним, держась за его плащ, вышла Лианна. Ее глаза были красными от слез, но, увидев Элиру, она издала тихий, сдавленный вздох и, не в силах сдержаться, бросилась к нам, опустившись на колени рядом.

— Солнышко мое… — ее голос дрожал, и она осторожно, словно боясь разбудить, коснулась волос Элиры.

Изгой наблюдал за этой сценой, его лицо оставалось непроницаемым.

— Трогательно, — произнес он наконец. — Но нам нужно двигаться. Следуйте за мной. И не отставайте.

Он повернулся и жестом заставил отъехать в сторону массивную плиту черного базальта, которую я прежде принимал за часть стены. За ней зиял узкий проход, ведущий вниз, в темноту.

Путь был недолгим, но запутанным. Мы шли по извилистым, высеченным в скале туннелям, которые то сужались до размеров щели, то открывались в небольшие пещеры, где с потолка свисали бледные, светящиеся грибы, освещая путь призрачным сиянием. Воздух был свежим и пахлом сыростью и чем-то еще — озоном и старой магией.

Логово Изгоя оказалось просторной пещерой, скрытой за водопадом из ледяных сталактитов. В центре бил маленький горячий источник, наполняя пещеру паром и согревая воздух. Стены были уставлены свитками, простыми инструментами и оружием, а в углу виднелось подобие спального места из шкур. Это было аскетично, но безопасно.

Именно здесь, в тепле источника, под мерный гул падающей воды, Элира наконец открыла глаза.

Сначала в них было лишь пустое недоумение. Потом она увидела меня, и взгляд прояснился, наполнившись тихой, бездонной нежностью. Ее рука слабо сжала мою.

— Альрик… — ее голос был хриплым шепотом, но для меня он прозвучал громче любого грома.

Я не смог сдержать улыбки, чувствуя, как камень спадает с души. Лианна тихо всхлипнула, а Тормунд отвернулся, делая вид, что изучает стену.

На то, чтобы Элира окончательно пришла в себя и набралась хоть немного сил, ушло еще несколько дней. Изгой делился с нами скудной, но питательной провизией — вяленым мясом, кореньями и странным, горьковатым чаем из местных трав. Он молча наблюдал, как мы восстанавливаемся, и в его взгляде читалось терпеливое ожидание.

Наконец, когда Элира уже могла сидеть и есть без помощи, Изгой объявил:

— Пора. Путь ждет.

Он привел нас в дальний угол своей пещеры, к еще одной, тщательно замаскированной каменной плите. За ней открылся огромный, уходящий в темноту тоннель. Но это был не просто туннель.

Он был идеально ровным, с гладкими, отполированными временем стенами. И в пол были вмурованы две параллельные полосы из темной, почти черной стали, уходившие в бесконечную даль. Рельсы.

— Путь Предтеч, — сказал Изгой не без гордости. — Они пробили его сквозь горы, когда мир был моложе. Дорога, по которой мы доберемся до Фростигарда за три дня.

— Три дня? — недоверчиво переспросил Тормунд. — На санях через бураны это заняло бы десять!

— На санях ты огибаешь горы, — усмехнулся Изгой. — Мы пройдем сквозь них. По прямой.

Он подошел к странному сооружению, стоявшему на рельсах в самом начале туннеля. Это была не вагонетка, а нечто вроде низкой, плоской платформы на шести массивных колесах, с ручками для управления по бокам.

— Привод давно мертв, — пояснил Изгой. — Но рельсы идут под уклон до самого Фростигарда. Импульса от толчка хватит, чтобы мы набрали скорость. А потом… — он хлопнул ладонью по металлу, — …нам нужно будет лишь управлять и тормозить. Сила тяжести сделает все за нас.

Мы погрузили на платформу наши скудные пожитки. Я помог Элире устроиться поудобнее, прислонив ее спиной к невысокому борту. Она была все еще слаба, но в ее глазах горела решимость. Лианна устроилась рядом с ней, готовая поддержать. Тормунд и я встали у рукоятей управления. Изгой занял место впереди, его глаза, привыкшие к темноте, были нашими глазами в подземной ночи.

— Держитесь крепче, — бросил он через плечо. — Старт будет резким.

Он и Тормунд с силой оттолкнули платформу от каменного пола. Сначала мы покатились медленно, с глухим скрежетом. Потом колеса нашли свой ритм, и платформа, набирая скорость, понеслась вниз по уклону в черную бездну туннеля. Ветер засвистел в ушах, холодный и стремительный.

Я смотрел вперед, на убегающие в темноту рельсы, ощущая под ногами вибрацию несущейся стали. Позади оставались боль, предательство и ледяная гробница. Впереди была битва. Но сейчас, в грохоте колес, с любимой женщиной за спиной и верными людьми рядом, я впервые за долгое время чувствовал не тяжесть долга, а ясную, холодную определенность цели.

Мы летели сквозь каменное чрево гор, и с каждым мгновением Фростигард, тайна моей матери и судьба всего мира приближались к нам с неумолимой скоростью.

Глава 39: Клятва Мести и Надежды

(ЭЛИРА)

Три дня под землей слились в одно долгое, грохочущее путешествие. Мы мчались в кромешной тьме, разрываемой лишь слабым свечением светящихся лишайников на сводах туннеля. Ветер свистел в ушах, вырывая из груди крики и смех, оставляя лишь сосредоточенное напряжение. Я сидела, прижавшись спиной к холодному металлу платформы, и чувствовала, как силы по капле возвращаются ко мне. Но это были уже не те силы. Внутри, там, где когда-то пылало солнце, теперь лежала прохладная, кристальная ясность. Иней на моих пальцах не исчез, он стал частью меня — напоминанием о цене спасения и о связи, что была теперь прочнее стали.

Альрик стоял у рукояти, его спина была прямой, а взгляд, устремленный вперед, видел в темноте то, что было недоступно мне. Его магия больше не была бушующей метелью. Она была тихой, неумолимой стужей, что вымораживает все лишнее, оставляя лишь суть. Суть нашей мести. Нашей надежды.

Наконец, платформа с оглушительным скрежетом начала замедляться. Изгой и Тормунд, напрягая мышцы, тянули рычаги тормозов. Мы катились все медленнее, пока наконец не остановились перед массивной каменной аркой, заваленной с одной стороны щебнем.

— Мы здесь, — голос Изгоя прозвучал хрипло. — Завалы я делал давно, чтобы перекрыть путь. Снаружи — окраины Фростигарда. Нужно быть осторожными.

Одним мощным движением магии Альрик отшвырнул несколько крупных валунов, обнажив узкую щель. Первым, осторожно, как хищник, выскользнул Тормунд. Через мгновение его рука показалась в проеме, давая знак.

Я сделала глубокий вдох и, опираясь на руку Альрика, поднялась на ноги, которые дрожали, но держали. Лианна, бледная, но решительная, пристроилась с другой стороны, готовая подхватить меня.

И тогда мы вышли.

И попали в ад.

Небо над Фростигардом не было просто ночным. Оно было живым, пульсирующим существом из фиолетово-черных туч, с которых не падал снег, а извергались иглы колючего льда, смешанного с кислотной сажей. Воздух выл, вырывая из груди дыхание, и был густым от запаха гари, озона и страха. Столица Хеймгарда, всегда сиявшая мраморной красотой льда, теперь была похожа на челюсти гигантского зверя. Башни почернели, покрытые паутиной черного инея, а с главной цитадели, замка Ворона, бил в небо столб сизого, мертвенного света, от которого стыла кровь.

И сквозь вой бури доносились другие звуки. Отдаленные крики. Лязг оружия. Душераздирающие вопли, которые обрывались так же внезапно, как и начинались. Город не просто замер — он умирал. Имир просыпался, а его пророк, Ярл Бьорн, направлял его ярость на свой же народ.

Я стояла, вцепившись в руку Альрика, и чувствовала, как холод внутри меня сжимается в алмазный стержень. Не страх. Не отчаяние. Гнев. Чистый и безраздельный.

Альрик повернулся ко мне. Его лицо в призрачном свете апокалипсиса казалось высеченным из того же черного льда, что поглотил город. Но в его глазах, когда он смотрел на меня, не было ничего от прежней ледяной маски. Была боль и ярость. И та же самая стальная решимость, что родилась и во мне.

Он больше не был наследником, несущим бремя ожиданий. Он был человеком, увидевшим предательство и гибель всего, что он знал. И вставшим, чтобы дать отпор.

Он поднял мою руку к своим губам. Его поцелуй на моей холодной коже был нежным, но в нем чувствовалась вся мощь его клятвы.

— Я верну тебе твой свет, — прошептал он, и его слова были слышны даже сквозь рев бури. — Я верну тебе солнце. Клянусь своим сердцем, своим именем и этой тьмой, что породил мой отец.

Я посмотрела на него, и мои слова родились из той самой глубины, где свет смешался со льдом.

— А я помогу тебе вернуть твою мать, — сказала я, и мой голос звучал тихо, но звеняще-четко. — И твой трон. Не трон Ворона, залитый кровью. А трон правителя, который принесет мир. Наш трон.

Наши взгляды встретились, и в этом взгляде было все: боль утрат, память о чуде в Святилище, ярость за разрушенный город и нерушимая вера друг в друга.

Мы обернулись к нашему маленькому отряду. Тормунд сжимал рукоять меча, его взгляд был устремлен на чернеющий замок — на цитадель его ярла, ставшую оплотом зла. Лианна, дрожа, но с поднятым подбородком, смотрела на меня, и в ее глазах я видела не служанки, а соратницы. А Изгой стоял поодаль, его фигура сливалась с тенями, но горящие глаза говорили о том, что его час мести наконец пробил.

Пятеро против целого города, против пробуждающегося божества и против самого могущественного криоманта поколения. Пятеро закаленных в огне и льде, связанных клятвами и потерей.

Альрик отпустил мою руку и сделал шаг вперед, к бушующей ночи. Его плащ взметнулся на порыве ледяного ветра.

— Идем, — сказал он. И в этом слове не было вопроса. Был приказ. Было начало.

И мы пошли. Не сломленные, не отчаявшиеся. Мы шли, неся в себе холодную ярость и тихую надежду, оставляя за спиной темный туннель и уходя в самое сердце бури, чтобы либо погасить ее, либо сгореть, пытаясь. Наша война только начиналась.