3

Проснулась Аля в тревоге. И, конечно, одна. С ощущением, что может не успеть, что даже не увидит его, натянула платье: так было быстрее, чем втискиваться в джинсы, — и вылетела во двор.

Оказалась права: караван машин уже пылил вдаль по дороге, Сантьяго стоял у пикапа с лебедкой, поставив ногу на порог, и говорил с Пилар. Та схватила его за руку, покрывая ее поцелуями. Он мягко отстранился и поднял глаза на Алю, застывшую на пороге дома. У нее закипали в глазах горячие слезы и включилась генетическая память бабушек, провожавших мужей на войну.

Хотелось упасть на колени и завыть.

Сантьяго поднял пальцы к шляпе, прощаясь с ней, и Аля судорожно стиснула руки, сражаясь с дурным предчувствием, что видит его в последний раз.

Он вскочил в машину, захлопнул дверцу и пристроился последним. За пикапом оседала дорожная пыль, и на ранчо воцарялась мертвая тишина, особенно пронзительная после шума голосов и машин.

На этот раз тревога с Алей была с самого начала. Пилар что-то неспешно готовила, как будто бы совсем не волнуясь, а вот ее выводило из себя все. И ленивые переругивания шелудивых псов, которым вздумалось порычать друг на друга в самую полуденную жару, и глупые куры, сбившиеся в одну кучу, из-за чего в ней возникали драки за каждое найденное на земле зернышко, и какое-то нервное ржание лошадей в конюшне. Там теперь было тесно: к тем, кого Сантьяго привез для Нади, подселили тех коней, на которых прибыли старые работники, и местные лошадки негодовали. Да и ухаживать за ними было особо некому и некогда, и Аля даже пожалела, что не любит их так, как Надя, а то бы успокоилась за этим занятием.

Но и свою медитацию ей провести не удалось: запахи кремов и пенок казались слишком сильными и вызывали головную боль, так что она просто в конце концов смыла их все и не стала мазать ничем новым. Теперь ее раздражало еще и ощущение стянутости кожи.

Солнце медленно катилось по небу, щедро выливая беспощадный свет на сухую землю, часы тянулись днями, и непонятно было, когда ждать каких-то новостей. Аля собрала рюкзак на случай, если вдруг случится чудо и удастся бежать. Переоделась в свою футболку и джинсы и продолжала слоняться по двору, маясь от тревоги и безделья одновременно.

К вечеру никто еще не вернулся.

Она прошла по дороге с ранчо до самых ворот. Оттуда до шоссе было еще дальше, но выйти за пределы ограды она не решилась.

Закрыла ворота.

Открыла ворота.

Вернулась обратно.

К ночи терпеть стало совсем невозможно.

Она впервые сама включила так раздражавший ее прежде телевизор и принялась щелкать по новостным каналам, словно там могли рассказать что-то о судьбе маленькой банды из окрестностей Паленке.

Хотя — почему нет?

Сантьяго же сказал, что могут подключиться большие ребята. Про такой замес наверняка расскажут.

В одном из прямых включений мелькнули кадры, снятые то ли с вертолетов, то ли с дронов: баррикады из деревянных ящиков, стволов деревьев и мешков с песком, бегущие люди в черных платках, натянутых на пол-лица, перестрелка, кто-то падает раненый и на него наезжает внедорожник. Полиция с мигалками и пулеметные очереди в темноте, которые разбивают и так ничего не освещающие фонари.

Непонятно было, про наших это или нет? Показалось или мелькнула знакомая шляпа? Хотя этих шляп там…

Ведущие в студии комментировали события на своем быстром испанском, в котором Аля не могла даже отделить одно слово от другого.

Так наши или нет? Или она вообще смотрит историческую передачу о какой-нибудь войне картелей десятилетней давности?

Она ждала до глубокой ночи и, уходя спать, надела привезенную им длинную ночную сорочку, понадобившуюся только пару раз. Словно наказывала себя за что-то.

Ворочалась и не могла заснуть, распахивая глаза от малейшего шороха, который сама же и издавала. Она уже привыкла, что на соседней подушке лежит этот невозможный, горячий, непонятный, жестокий, страстный мужчина, без которого было страшно засыпать. И — пора было признаться себе в этом — не только потому, что он мог ее защитить от опасностей Мексики.

Она переползла на половину Сантьяго и завернулась в его простыню, пытаясь поймать мимолетный его запах с ткани. Все это время слезы стояли так близко, что казалось: тронешь неосторожно хрупкое сердце, и они брызнут. Аля боялась трогать, не хотела плакать, как будто пролившиеся чувства сделают реальностью все те беды, что чудились ей в тревожной полудреме.