Глава 15

– А сейчас – на рынок, – распорядился вернувшийся Дитрих. – Мы и так припозднились.

– Припозднились?

Из-за дома напротив определить время суток казалось невозможно. Как люди живут в таком полумраке всю жизнь?

– Да, солнце уже высоко, а торговля начинается с рассветом. К обеду на прилавках останется только то, что никому не приглянулось.

Дитрих шагнул вниз по лестнице, развернулся, подавая мне руку, и остановил движение на середине. Покачал головой.

– Мужчины не держатся за руки. Прости, придется быть невежливым.

Я кивнула, не зная, радоваться или расстраиваться. На самом деле мне не нужна была опора, я же не старая и не больная. А после того, что случилось ночью, лучше бы мне и вовсе не прикасаться к Дитриху.

И в то же время мне нужна была опора – вчера только его рука вокруг моей талии не позволила сойти с ума среди демонов и мертвецов. И сейчас мне снова хотелось вцепиться в его ладонь, ощутить живое тепло, почувствовать, что я не одна.

Но не могу же я все время быть обузой. Придется учиться опираться только на себя.

Мы миновали узкий переулок, вышли на улицу, заполненную людьми. Я напряглась – казалось, все прохожие пялятся на меня. Еще немного, и начнут показывать пальцами – вот она, беглая преступница!

– Тихо, птичка. Тихо, – прошептал Дитрих. – Никому нет до тебя дела. Это просто страх шутит шутки.

Я протащила воздух в легкие. Вымученно улыбнулась.

– Так заметно?

– Мне заметно. Остальным, как я уже сказал, все равно. Если тебе сложно, давай вернемся, подождешь меня дома.

– Ты же сам сказал, что вдвоем можно больше унести.

Он пожал плечами.

– Много ли ты съешь, птичка? Донесу как-нибудь.

Вообще-то я никогда не жаловалась на аппетит. За исключением времени в камере. Нет, не буду вспоминать. Не сейчас.

– Да и не могу же я просидеть всю оставшуюся жизнь в твоем доме.

– Теоретически можешь. Но это ничем не будет отличаться от заточения. Как по мне – много чести.

– Кому? – не поняла я.

– Всем этим светлым, которые приговорили тебя. Страху. Я бы из вредности не позволил ему сожрать свою жизнь. А ты?

– Ты прав.

Он и не позволил. Интересно, страшно ли ему сейчас? А вчера, когда он «импровизировал» – один против толпы, стражи и конвоя инквизиторов?

Я заставила себя распрямить плечи и поднять подбородок. Сейчас мы с Дитрихом были одеты как дворяне, значит, и вести себя нужно соответствующе. Я припомнила наставления, которыми воспитатели изводили братьев. Если мне подобало сдерживать неприличную для девицы резвость и держать глаза долу, то им, наоборот, предписывалось смотреть людям прямо в лицо. И простонародью, и тем более – власть имущим; открытый взгляд должен показывать, что ты не таишь никаких дурных намерений. Разве что перед светлыми братьями и сестрами полагалось склонить голову, принимая благословение.

– Так-то лучше. – Дитрих ободряюще сжал мое плечо. – Вот так на них всех и смотри. Если по дороге попадется патруль инквизиторов, справишься?

– Не думаю, что меня знают в лицо все братья столицы. – Я с деланым безразличием пожала плечами, хотя внутри что-то противно сжалось.

Нет, Дитрих прав. Нельзя позволить страху сожрать мою жизнь! Я вскинула голову. Даже если встретится патруль, нужно вести себя естественно, и тогда на меня просто не обратят внимания.

По дороге до рынка повода испытать самообладание не подвернулось – один раз нам встретились два стражника, обходящие город, и все. А потом мы дошли до рыночной площади, и я забыла о своих страхах, заодно поняв, почему Дитрих, сбежав от отца, не стал покидать столицу.

Сколько же людей было вокруг! И ведь это даже не десятая часть всех столичных жителей. По дороге сюда Дитрих рассказал, что почти в каждом квартале есть свой рынок – где-то попроще, где-то побогаче. Эти кварталы считались бедными, «трущобами», как сказал некромант, и рынок здесь был небольшим. Но все же в толпе среди серо-коричневых одежд простонародья хватало и прилично одетых людей. Мы с Дитрихом в наших одеждах небогатых дворян не слишком выделялись среди остальных. Две капли воды в огромном людском прибое.

– Не отставай, птичка, – сказал Дитрих, ввинчиваясь в толпу.

Вот когда мне стало вовсе не до страхов, точнее, все их вытеснил один – потерять спутника из виду. На несколько мгновений я почувствовала себя маленькой девочкой, убежавшей от няньки в дворцовом саду и обнаружившей, что кругом нет ни одного взрослого и непонятно, куда идти.

Нет уж, я давно не маленькая девочка! Даже если и потеряю из виду Дитриха, смогу вернуться к дому, из которого мы вышли. Хотя, конечно, лучше не теряться и не слишком задерживаться, разглядывая прилавки, как бы трудно это ни оказалось.

Чего тут только не было! Пушистые пучки пряной зелени соседствовали с фиолетовыми листьями свеклы и красными головками редиски. Стояли бочки с мочеными яблоками прошлогоднего урожая и квашеной капустой. Свежий хлебный дух мешался с медовым ароматом пряников. Кудахтали куры в клетках, гоготали гуси, рыба утреннего улова, как ей и полагается, молчала.

– Бедный рынок, – сказал Дитрих. – Ни мясного ряда, ни пряностей, ни сухого варенья, да и других сластей почти нет.

Ни за что бы не подумала, что он сладкоежка. Впрочем, эту мысль я решила пока придержать при себе. Здесь, в толпе, где вроде бы и никому ни до кого нет дела, и одновременно чересчур много чужих ушей, слишком легко сболтнуть лишнее или нечаянно заговорить о себе в женском роде, привлекая ненужное внимание.

Может быть, для Дитриха этот рынок и выглядел бедным, а мне так вполне хватало разнообразия. Да и сам некромант, как мне показалось, ворчал больше для проформы. Он останавливался то у одного прилавка, то у другого, неспешно выбирая. Торговался азартно, с явным удовольствием, и было заметно, что делает он это не из мелочной жадности, а просто от любви к искусству.

– Мы оскорбим продавца, не попытавшись поторговаться, – заметил он, складывая в мою корзинку берестяной кузовок, наполненный земляникой.

Не удержавшись, я утянула в рот несколько ягод. Перекинула с локтя на локоть корзинку, уже довольно увесистую. Но Дитрих нес вдвое больше, так что мне было грех жаловаться.

– Все, уже уходим. Сейчас выберемся из толпы, и я заберу у тебя корзину, – улыбнулся он, будто почувствовав мою усталость.

– Мне не тяжело, – не слишком убедительно возразила я, вслед за ним отходя от прилавков.

Еще немного – и мы оказались недалеко от вторых ворот рынка. Здесь уже не было толчеи, и улица просматривалась в обе стороны.

– Носильщик! Кому носильщика! – раздался громкий голос. Дитрих бросил на меня оценивающий взгляд. Похоже, моя преувеличенно бодрая улыбка его не убедила, потому что на лице отразилось сомнение.

– Не стоит, – сказала я. – К тому же, носильщик может рассказать…

Я не стала договаривать, опасаясь лишних ушей. Дитрих улыбнулся.

– Мы лишь одни из многих… – Он осекся, переменился в лице. Я вслед за ним повернула голову, но около зазывалы не было ни стражи, ни инквизиторов. Или нам нужно опасаться кого-то еще?

– Очищенный. – Голос Дитриха звучал чересчур спокойно. – Извини, птичка, но будем справляться сами. Совсем устанешь – говори, заберу и твою корзинку.

Я молча кивнула. Пригляделась внимательней. Рядом с зазывалой неподвижно, словно статуя, стоял мужчина. По лицу его было невозможно угадать возраст – может, лет на пять старше меня, а может, и на все пятьдесят. Обычно время оставляет на людях отпечаток пережитых волнений, радостей и горестей, полученного опыта и обдуманных мыслей, придавая каждому свое неповторимое выражение. А у очищенного лицо было точно у куклы, и глаза такие же – как стеклянные пуговицы. И осанка… никакая. Ни спокойного достоинства, как у Епифании, ни надменно поднятой головы, как у Первого брата, ни привычно опущенных плеч, как у многих из толпы, кто всю жизнь кланялся.

Казалось бы, отвернись от этого человека и забудешь его, но именно эта «никаковость» врезалась в память, наполняя подспудным отвращением.

А может быть, дело было не в самом очищенном, а во мне.

Оказалось неожиданно больно представить, что с лица Дитриха могла бы стереться ехидная ухмылка, что живой внимательный взгляд стал бы таким же стеклянным, а гордый разворот плеч превратился вот в такой безвольно поникший. Да и ему самому, наверное, неприятно было смотреть, во что – почему-то подумать про очищенного «в кого» не получалось – он мог бы превратиться, если бы не решился бросить вызов всему миру.

Лучше ли подобная участь костра? Я не знала, но Дитрих свой выбор сделал.

Впрочем, сам он уже не смотрел в сторону носильщика.

– Пристройся мне за спину и не отсвечивай, – еле слышно произнес он.

– Что там?

– Патруль светлых. – В его голос просочился яд. – Проверяют, не богохульствует ли кто, торгуя протухшей рыбой и гнилой репой.

– При чем здесь богохульство? – не поняла я.

Несмотря на предупреждение, выглянула из-за плеча Дитриха.

Да. Три светлых брата. Все мне незнакомы, а значит, и меня не знают. Один свернул к прилавку – толпа отхлынула перед ним, освобождая дорогу, – схватил с лотка вязку баранок и три медовых пряника. Торговка открыла рот и тут же закрыла, когда инквизитор, не расплатившись, вернулся к своим. Пряники раздать не получилось: у всех троих оказались заняты руки. Один нес за связанные лапы безголовую курицу и какой-то сверток под мышкой, второй – кузовок с ягодами и кулек с орехами. Тот, что разжился баранками, огляделся.

– Эй, ты! Веди сюда это чучело, и пусть корзинку захватит! – Он ткнул пальцем в очищенного.

Зазывала вручил носильщику корзину:

– Карл, иди помоги светлым братьям и возвращайся. – Про оплату он тоже ни слова не сказал.

Те, кто приходил за исцелением к нам, светлым сестрам, редко являлись с пустыми руками. Была ли то искренняя благодарность или вынужденная жертва, как сейчас лишили выбора тех, чьи товары инквизиторы просто забрали? Раньше я была уверена в первом, но сейчас эта уверенность начала таять.

Очищенный двинулся к инквизиторам. Когда он проходил мимо нас, Дитрих попятился, точно от ядовитой змеи. Я тоже отступила вслед за ним. А Карл остановился напротив нас, указал на Дитриха и громко и отчетливо произнес:

– Светлые братья, этот человек носит амулет, изменяющий внешность.

Я застыла ошарашенная. Да, все знали, что очищенные слабочувствительны к магии, и вполне возможно, носильщик разглядел сквозь амулет настоящее лицо Дитриха и сделал выводы. Но лишенные магии никогда ничего не делают по собственной воле: у кого нет желаний, у того нет и воли. Так почему вдруг он решил указать на нас светлым братьям?

Лица Дитриха я видеть не могла, заметила только, как напряглась его спина. Инквизитор с баранками потянулся к магии. Дитрих бросил корзинку, поток силы рванулся от него к светлым. Двое – с курицей и баранками – выставили щит, и заклинание некроманта растеклось по нему, не причинив вреда светлым. Но еще до того, как оно долетело до щита, третий брат ударил зкзорцизмом.

Может, он и был безвреден, но, когда заклинание накрыло меня вместе с Дитрихом, мне показалось, что завибрировала каждая жилка, и на пару мгновений я перестала видеть, слышать и думать. А когда опомнилась, Дитрих лежал на брусчатке. Магическая личина слетела с него, явив настоящий облик.

– Я был прав, – по-прежнему бесстрастно и звучно сказал очищенный. – Он носил заклинание, изменяющее внешность. Такие заклинания запрещены.

– Беги, – выдохнул Дитрих, прежде чем его скрутило судорогой.