глава 17
ГЛАВА 17
Ждать ответа он не стал.
Он ему и требовался.
Петр вскинул руку кверху, запустил пальцы в густые волосы Оли, обхватил затылок и рванул на себя, четко контролируя, чтобы не задеть гипс.
Оля что-то там пискнула. Даже подалась назад, явно не готовая к его напору. Но поздно. Отпускать её рано он точно не собирался. Не понимает она по-хорошему! Вот никак!
Заявилась в комнату к мужику, в полуголом виде, с расстрельным выражением на лице! Совсем охренела?!..
Он впился в её губы жестким поцелуем. Ни о какой нежности речи не шло. Если он ошибся в Оле, значит, не судьба! Хотя… Упиваясь сладостью её ягодных губ, Громов готов был побиться с судьбой. И не такое перетягивали.
Оля замерла в его руках, вытянулась струной, засеменила ногами, чем только ухудшила своё положение, потому что бедрами столкнулась с его. Проехалась по каменной эрекции, отчего уже Петру захотелось зашипеть. Он матюгнулся прямо ей в губы и нагло толкнулся языком вперед, не выпуская голову девушки.
Попалась Оля.
Она заерзала, свободной рукой вцепилась ему в бок, не то чтобы оттолкнуть, не то чтобы остановить.
Но мужчина уже пер, и тормоза больше не реагировали.
— Как ты предпочитаешь, хорошая? Чтобы я сразу тебе засадил или сначала опустишься на колени? — Петр намеренно выбирал грубости. Оттянул голову Оли назад и жадно провел языком по тонкой коже шеи, задержавшись в том месте, где отчаянно лихорадочно бился пульс, выдавая девушку с головой.
Оля хапнула воздух, выгнувшись в пояснице, и, чтобы сохранить видимость баланса, переместила руку, схватив мужчину за плечо. С первого раза у неё не получилось, она заметалась, засуетилась.
— Ну? Что молчишь? — продолжил Петр, лютуя и накручивая себя ещё сильнее. Он любил жесткий секс. Иногда такой попросту необходим. Чтобы подойти к желанной женщине, развернуть её, уперев ладонями в стену, задрать подол халата или платья, сорвать к ебеням трусы и ворваться сразу, без подготовки, без лишних сюсюканий. Почувствовать, как горячая влага окутывает член, и толкнуться вперед. А потом ещё раз и ещё, вдалбливаться так, чтобы пошлые, влажные звуки наполнили комнату вместе с хрипами и стонами.
Оля, ошарашенная его напором, приоткрыла рот, но смогла из себя выдавить только безвольное:
— Я…
Громов взметнул брови кверху. Мол, давай, продолжай, деточка.
Она же молчала и смотрела на него широко распахнутыми глазами, бездонными и охрененно красивыми.
— Что ты? — продолжил Громов, не щадя её. — Ты зачем сюда явилась? За сексом? Отлично, милая, так я не против! Видишь, как не против!
И дернул голову Оли ещё ниже, заламывая в пояснице и добираясь, наконец, до её шикарной груди. Помять бы её как следует, потискать! Чтобы всю упругость и полноту ощутить. Тяжесть… Но даже когда Петра крыло, он помнил, что Оля кормящая мама и сюрпризы в виде потекшего молока им сейчас не нужны. Мужики, подвыпив, как-то говорили, что даже пробовали у жен это «лакомство». От осознания того, что он тоже сейчас может попробовать, Петра тряхануло, точно он взялся за оголенный провод.
Но нет… Лишь лизнул… И прикусил кожу рядом с соском, пробуя на вкус.
От Оли шел дурманящий запах. Мужчину и раньше она возбуждала на уровне первобытных инстинктов, он хорошо помнил свои первые ощущения, когда сжал Олю в руках, вытаскивая из машины. Уже тогда его повело, и те ощущения не спишешь на стрессовую ситуацию, потому что она такой для Петра не была.
Ему понравилось держать блондиночку в руках. Очень даже… Эти формы, изгибы… Тут у любого мужика голову снесет.
— Петя…
Хриплый голос Оли, в котором отчетливо прослеживались недоумение и хрипотца, не поубавили клокочущей ярости в груди Петра. Он не рассчитал силы и сжал грудь Оли. Девушка ахнула, растопырила пальчики на его плече, чтобы сразу же зацепиться за шею.
— Что? — снова допытывался он, резко выпрямляясь. Его верхняя губа дернулась, выдавая нечто отдаленно напоминающее оскал. Гори оно всё синим пламенем! Девочка сама пришла к нему в комнату! Не маленькая… И явно не глупая! Тогда какого он вытворяет, пытаясь сдерживать рвущуюся наружу похоть?
Петр действовал быстро, не давая Ольги опомниться. Подхватил её под бедра, приподнимая от пола, развернулся, не заботясь о том, что полотенце почти не держится на его торсе, и стремительно преодолел расстояние до дубового комода. Комод подарил дед. Петр точно не знал, сколько лет дубовому изделию, но оно было чертовски крепким и надежным. Не то, что современная мебель.
Усадив Олю на поверхность комода, Петр скомандовал:
— Ноги раздвинь.
В спальне остались включенными потолочные светильники, света от них было достаточно, чтобы увидеть всё, что Громов хотел. А хотел он многого. Прежде всего — всю Олю.
Здоровой рукой девушка уперлась в столешницу комода, продолжая ошалело смотреть на мужчину, судорожно вздыхать, дразня его сосками, которые теперь маячили в опасной близости от его рта. Манили, притягивали, напрашивались между губ. Во рту Петра пересохло, и он снова выругался, беснуясь от происходящего.
Громов не щадил Ольгу. Накрыв промежность, вдавил ладони в нежную плоть, а потом рванул трусики, которые всё же были на ней надеты.
Девушка охнула, быстро-быстро заморгала ресницами, после чего закатила глаза, откинув голову назад.
Пальцы Петра прошлись по лону Оли. Вперед, назад. Какая же она, зараза, мягкая. И сочная! Её складки припухли и впустили Петра не сразу. Не нежничая, он сразу ворвался внутрь двумя пальцами. Самого же его выгибало и раздирало от желания.
Полотенце развязалось и упало на пол. Петр раздраженно отшвырнул его ногой в сторону.
— А ну, живо, посмотрела на меня! — рыкнул мужчина.
По телу Оли прошла дрожь. Петр надавил пальцем на клитор, погладил, снова надавил. Послал пальцы вперед, не отрывая пылкого взгляда от шеи девушки. Оля послушалась его приказа, вернула голову в вертикальное положение.
— Вот так-то лучше, — оскалился Громов. — Так на чем мы остановились? На позе, которую ты предпочитаешь?
— Нет, — Оля упрямо мотнула головой, за что получила ещё несколько яростных толчков в себя.
И всё же Петр был осторожным. Не мучил, не терзал её нежные складочки, которые манили своей влагой и доступностью. Он даже вниз не смотрел, опасался, что не сдержится. Вид расхристанной Ольги уже испытывал его на прочность. Она не стеснялась и не таилась. Развела ноги, как он и потребовал, показывая себя. Предлагая, умоляя с ней делать всё, что ему нравится.
Он и делал. Яростно прожигая её взглядом, больше не целуя, не прикасаясь к ней губами, он вдалбливался в её лоно пальцами, то и дело задевая клитор, не обращая внимания на то, что по его спине выступила испарина от напряжения и жажды обладания.
Учитывая, что сам Петр был тоже обнаженным, ему не составило бы труда войти в Ольгу. Та ерзала бедрами, постанывала через покусанные губы, что-то бормотала бессвязное, то подаваясь вперед, то пытаясь ускользнуть от рук Петра. Тогда он зверел и дергал её свободной рукой назад, не церемонясь и оставляя на розовой коже следы.
Свои отметины.
В нем проснулось нечто темное, вышло вперед и открыто заявило о себе. Он жаждал получить конкретно эту женщину. Присвоить её. Пометить. Чтобы любой мужик, оказывавшийся с ней рядом, знал, что её лучше не трогать, даже не смотреть в её сторону, не рассматривать сексуальные формы, не думать, что и как он хотел бы с ней сделать! Чтобы знал, кому она принадлежит.
Громова выворачивало от желания, распирало. Он едва не рычал.
И когда Оля затрепетала, сильнее сжав его пальцы, орошая их сладкой влагой, он замер, прислушиваясь к собственному сердцебиению и рваному дыханию.
Оля осела, прильнув к нему, дрожа и едва слышно всхлипывая.
Петр прижал её к себе, успокаивающе поглаживая по влажной спине. Девочка задрожала сильнее.
— У тебя минута, — глухо проговорил он, прижимаясь губами к её виску. — Ты рыдаешь, а потом рассказываешь, для чего устроила весь этот концерт.
* * *
Если бы она знала…
По телу Оли снова и снова пробегала жаркая волна, которая никак не утихала.
Оля испытала фееричный оргазм.
Она кончила лишь от пальцев Петра. Он даже не вошел в неё…
А мог.
Она видела его возбуждение.
Красивый у генерала член… Мощный. Больше среднего размера. И такой… вызывающе притягательный, что ли.
У Оли кружилась голова.
Что она творит… Вот что…
Девушка опасалась, что не выдержит и снова что-то сделает не то.
Совсем не то.
Хватило и её прихода в спальню Петра.
Хорошо, что хотя бы с позором не выгнал.
Но его взгляд… Черт, она думала, Громов её прихлопнет сразу же. Одним движением, чтобы она не мучилась больше.
А поступил куда как интереснее.
Довел её до оргазма. Да такого, что она не помнила, чтобы хотя бы раз настолько сильно и ярко кончала.
Она не понимала… Честно.
Ни себя, ни того, что здесь происходит.
С ней. С ними.
Про них, конечно, говорить рано, да и вряд ли стоит. Но вот с ней…
Оля накручивала себя весь день. Металась из стороны в сторону, из угла в угол. Всё ей было не так и не этак.
Мама воспитывала её с жизненной позицией, что за все даваемые блага надо платить. Что ничего в этой жизни не дается просто так. И если не рассчитаться сразу же, потом могут спросить вдвойне. Зачем Оля зациклилась на этой мысли? Зачем о ней вообще вспомнила?
Оля ходила по дому Петра, прислушивалась к тишине. Сашеньку сразу на себя взяла Валентина Игнатьева. Та тянулась к женщине, вызывая у Оли одновременно чувство облегчения и легкой ревности.
Чтобы чем-то заняться, Оля направилась на кухню и с позволения Валентины Игнатьевы начала хозяйничать. С одной рукой тяжеловато было, но она, движимая злостью, на удивление ловко справлялась и даже приготовила ужин.
Сна не было.
Вернее, не так.
Её теребила мысль, не давала покоя…
Генерал хочет её…
Психанув, доведя себя до точки кипения, девушка достала из вещей самый красивый пеньюар, тонкие, полностью прозрачные трусики и с толикой удивления заметила, что немного похудела, что у неё спал живот и белье теперь смотрится на ней очень даже не плохо.
Оля долго расчесывала волосы до тех пор, пока те не заблестели. Или попросту делала успокаивающие движения, прислушиваясь к тишине? А ещё Валентина Игнатьевна забрала Сашеньку к себе.
— Ты так и не поспала толком. Проснется — дам смесь. В крайнем случае, принесу тебе.
По лицу женщины Оля сделала вывод, что спорить с ней не стоит.
Как тут не станешь фаталисткой. Для Оли даже ночь освободили. Только сна не было.
Когда двор осветили фары въезжающей машины, Оля подорвалась и поспешила к окну. Облизнув вмиг пересохшие губы, она постаралась встать таким образом, чтобы её не было видно. Не хотелось, чтобы Петр думал, что она его ждет.
Потому что, несмотря на принятое решение, девушка до последнего колебалась.
Дом спал. Оля прислушивалась к его тишине и к собственному сердцебиению. Валерьянки ей не помешало бы …
Она слышала, как поднимается Петр. Как идет по коридору.
Девушка зажмурила глаза. Когда она в последний раз так сильно волновалась? И волновалась ли вообще.
Оля выждала некоторое время, давая себе шанс на отступление… Но правильно же говорят, что порой бывают решения, которые иначе, как «черт толкнул», не назовешь. Или хочется на кого-то фантомного свалить собственную слабость?
Оля оказалась в спальне Петра.
Решительная и злая.
Пусть берет то, что хочет! У неё совесть будет чистой!
А вот тело… Оно говорило о другом.
У Оли хватило смелости признать, что тело воспламенилось уже от мысли, что к нему снова прикоснется Громов.
И это было для Ольги дико.
И всё же она пришла.
И кончила.
Взахлеб, на грани истерики.
А теперь рыдала на мужской груди, не зная, куда себя деть от стыда и неловкого момента.
Громов снова выматерился и оторвал девушку от себя.
— Всё, Оль, заканчивай давай, — его голос мало изменился с прошлой фразы. Если только чуть-чуть.
Дыхание мужчины обжигало кожу, ставшую неимоверно чувствительной. Как, впрочем, и она вся. Оля по-прежнему пылала. Внизу живота тянуло, про груди, которые томились, она и вовсе молчала.
Не успокоилась Оля. Ни разу.
И он не успокоился…
Дышал тяжело, весь напряженный. Стоял, уперев руки по обе стороны от бедер Оли, зло прищурившись. На висках отчетливее проступили вены, желваки на скулах заходили, крылья носа тяжело раздувались.
А ещё Оля не могла взгляда отвести от разворота его плеч. Сейчас, как никогда ранее, они находились в опасной близости от неё. Вздутые, красиво проработанные мышцы привлекали, манили. Их хотелось потрогать, узнать, настолько ли они твердые, как кажутся на первый взгляд. И ещё… такие ли они теплые.
У Оли в голове плыл сладостный туман, возбуждение и не думало отступать. Она ещё раз жалобно всхлипнула и, потянувшись снова к Петру, распластала раскрытую ладонь на мужской груди и поцеловала.
Сама…
Громов отреагировал через секунду. Его тело, только что смахивающее на каменное изваяние, ожило. Он рванул девушку на себя, впечатал, уничтожив пространство между ними. И между тем немного отвел в сторону левое плечо, помня о травме Оли.
Его забота, внимание даже в такие секунды поражали Ольгу. Петр ничего не выпускал из вида, ничего не забывал.
Громов снова поднял девушку, точно она ничего не весила. Губ их он не разрывал. Оля обхватила его торс ногами. Лоно обожгло, потому что жестковатые волосы внизу живота Петра соприкоснулись с нежной, немного воспаленной кожей Ольги.
Пересек комнату Петр быстро. Или Оля ничего не замечала, вовлеченная в поцелуй, в то, что происходило с её телом? Огонь похоти выжирал изнутри. К черту завтрашний день и трезвость восприятия! Если она не получит этого мужчину, то сойдет с ума. Оля не преувеличивала ни на йоту.
Петр, как и днем ранее, опустил её на мягкую поверхность и навис.
Молча.
Прожигая своим подчиняющим взглядом.
Он давал ей последнюю возможность на капитуляцию. На то, чтобы спокойно встать и выйти из комнаты. Какое тут…
Оля прикрыла глаза и выгнулась, спуская с плеча лямку сорочки, показывая, что она хочет.
Показывая себя.
— Так значит, — прохрипел Петр и опустился на неё. Матрас жалобно прогнулся под тяжестью тела мужчины.
Тепло, исходящее от него, было повсюду. Оля втягивала его в себя, принимала.
— Соски пососать хочу, — раздалось, точно через призму. — Нельзя, да?
Ольга только мотнула головой из стороны в сторону. Они оба поняли, о чем идет речь.
Петр пошел обходным путем. Он целовал и покусывал грудь, забирал её себе. Гладил осторожно, явно сдерживаясь. Зато когда добирался до других мест — отпускал все тормоза.
Сорочку Петр сдернул, она оказалась на талии Ольги.
— Бедра приподними, — ещё один приказ, которому она безоговорочно последовала. Вскинула бедра, и мужчина снял сорочку вместе с трусиками. Оля хотела опустить бедра, но Петр не позволил.
Сжал их руками и потянул на себя. Ольга пискнула, затаив дыхание, приподняв голову, чтобы удостовериться, что ей не показалось, что генерал на самом деле собирается сделать то, о чем она думает.
Их глаза встретились. Серые против голубых. Сталь против морского разлива.
В глазах Петра плясали довольные черти. За всё время знакомства Ольга ни разу не видела, чтобы они настолько ярко сверкали, что, казалось, присмотрись, и она увидит в них своё отражение.
А ещё в них явственно читалось предвкушение. Темное, тягучее.
— Готовь рот, блондиночка, — уже откровенно мурлыкая, заявил Громов и склонил свою темноволосую голову к её бедрам.
Его дыхание опалило её лоно, губы обожгли.
Оля протяжно выдохнула и расслабилась. Петр точно знал, что делать и как. Он проводил языком, не выпуская её бедра из рук. Размашисто, смакуя. Трогая и посасывая, отчего Оля заводилась ещё сильнее. Мысль о том, что она совсем недавно кончила и теперь он трогает её там, разжигала.
Хотелось ещё.
Оргазма…
Всего Петра.
Свободной рукой Оля вцепилась ему в короткие волосы, перебирала их, иногда надавливая на затылок, как бы говоря, что ещё рано, что ещё не всё.
Но Громов решил сам. Подняв голову, нахально усмехнулся прямо в её сочащиеся желанием, набухшие губы. И с шальными, поплывшими глазами демонстративно вытер губы, после чего провел пальцами по её лону, собрав остатки влаги, поднёс к носу и так же демонстративно шумно втянул.
Точно ему было мало…
Кровь прильнула к щекам Оли. Она не могла отвести от Петра взгляда. То, что он делал, завораживало. Развратно, сладко, раздвигая с первого раза существующие рамки по максимуму.
Оля не успела очухаться, как мужчина уже был сверху. Подсунув под её голову подушку, приблизил свои бедра к её лицу, удерживая член одной рукой и направляя его прямо ей в губы.
Она облизнулась, снова посмотрела на потемневшее от страсти лицо генерала и открыла губы, впуская его в себя.
Большой… Нет, огромный…
Она с трудом справлялась.
Но как же ей нравилось! Черт побери, как нравилось… Внизу живота та самая пресловутая спираль затягивалась ещё сильнее, опаляя и увлажняя. Кто бы что ни говорил, а женщине нравится, когда мужчина доминирует и где-то, возможно, не спрашивает её мнение, не нежничает.
Она ласкала, старалась. По тому, как тяжело дышал Громов, понимала: ему нравится. Он толкался в её горло, посылая бедра вперед, где-то щадя и придерживая себя, где-то, наоборот, отпуская. Оля хлопала ему по бедру, когда он слишком глубоко входил. Он подавался назад, а она, дурея от его вкуса, тянулась следом, чтобы снова взять, втянуть в себя, облизать.
— На бок давай.
Петр перестал над ней нависать, перебрался за спину и, не дожидаясь, когда девушка сообразит, что к чему, сам её уложил на бок, сломанной рукой кверху. Отвел бедро и вошел.
Плавно и сразу же переходя на более жесткие движения. Оля ахнула, прикусила нижнюю губу, чтобы не сорваться на громкий стон. Он заполнил её всю. До края. До основания. Он был повсюду. В ней. За спиной. Над ней. Его рука властно развернула лицо к нему, и губы снова накрыли ее губы. Оля задыхалась, трепетала, не веря, что подобное может происходить с ней. Тело больше не принадлежало ей, она его не контролировала.
В неё входили… врезались… брали и давали… Оля пищала в губы Петру, посылая себя навстречу и желая снова взлететь кверху, испытать яркое удовольствие. Запредельное.
И она испытала. Взорвалась почти сразу же, уже доведенная до предела.
Думала, что и Петр последует за ней. Ничего подобного.
— Я, пиз*ец, какой голодный, Оленька… Можно я тебя немного помучаю?
Новый сладостный спазм прошелся по телу Оли, и она с готовностью кивнула.