Глава 12

Ян

Утро началось не сказать чтобы заботливым тычком под ребра. О, а когда я успел перебраться на свой плащ? Хотя, конечно… кое-кто не захотел быть моей подушкой и выпинал прочь. Ничего, это ненадолго. Я обязательно придумаю, как приковать ее к себе накрепко. И буду спать на ее плече сколько захочу!

— Воскресай, несчастный, да не пребудет с тобой похмелье, — раздался насмешливый голос откуда-то слева. Настроение сразу скакнуло вверх. Живая. Не сбежала ночью. Все остальное — ерунда, решаемо. И можно даже поворчать про себя.

Похмелья, конечно, нет, вчера я скорее понюхал, чем выпил, однако пробуждение от этого краше не стало. Вот неймется ей в такую рань.

Я встал и потащился к отсыревшему за ночь кострищу, чувствуя, как желудок возмущенно урчит. Вчера, по всей видимости, я вырубился, не поужинав. Гадство, да и только.

Нин-джэ, уже умытая и, судя по разворошенным мешкам, позавтракавшая, взирала на мои страдания с едва уловимым злорадством. Интересно, что я ей вчера успел сделать? Ах да, я на ней заснул. Как неловко, обязательно нужно повторить.

Убедившись, что я не планирую вновь пасть в объятья сна, она устроилась на бревне и принялась наводить красоту. На языке вертелась колкость по поводу марафета в лесу, но я вовремя вспомнил, что сегодня ей предстоит изображать богатую пристойную леди и позже времени перечесываться уже не будет.

Соленое мясо отказывалось жеваться, да настолько, что аж челюсть сводило, пришлось перемежать его остатками лепешек и овощей.

Чтобы отвлечься от гастрономической пытки, сосредоточил все внимание на попытках Нин-джэ приладить к бессовестно остриженной макушке шиньон из ее собственных, очевидно, волос.

Разумеется, смотрел, только чтобы отвлечься, я совершенно точно не пялился на сосредоточенное личико и ловкие пальцы, скользящие по блестящим угольным прядям и то и дело поправляющие не желавшую держаться заколку.

Стало немного обидно, что она так безжалостно рассталась с данной природой роскошью. И вместе с тем пришла дурацкая шкодливая мысль: будет смешно, если придется удирать и кто-то додумается вцепиться ей в прическу. Такого заколка точно не переживет. Вот что подумает человек, уверенный, что только что оторвал женщине абсолютно все волосы?

— Чего скалишься? — Только после вопроса я понял, что бессовестно свечу зубами от пронесшейся перед глазами картины. Без капли раскаяния я выдал правду, за что мне в плечо тут же прилетела расческа. Пришлось оскорбленно умолкнуть и дальше побеждать пересоленный тренажер для мышц челюсти в угрюмой тишине.

Ну как угрюмой. Дулась только Нин-джэ. А я откровенно плавился от удовольствия. Все было слишком похоже на те времена, когда я сам не понимал собственного счастья и просто жил. Рядом с ней. Мы тогда ехали добывать противоядие для ее дружка с семейством. И она точно так же не знала обо мне слишком многого.

Только вот и я, дурак, не знал, чем кончится эта поездка. Думал, что знал. Злорадствовал про себя, наслаждался вдвойне — какой я умный и как обвел всех вокруг пальца.

Оказалось, обманул сам себя и нагадил больше всех самому себе. Ох, не хотелось вспоминать, как это было, ох не хотелось…

Но помнилось. Все помнилось, как вчера произошло. Прямо перед глазами. То гадское ущелье, куда Нин завела погоню. Копье, пролетевшее через барьер силы и пробившее ее насквозь. До последнего ведь не верил, что она позволит себя хоть коснуться тем придуркам, дружкам своим! Думал — хитрит, выгоду свою ищет. С ее силой магистра — что ей смогут сделать жалкие мастера?

И потом не верил. Думал, это все театр, представление. Стоит выкрасть тело и разгадать загадку — все, она у меня в руках! Выкрал. Убедился. Чуть не рехнулся… ну, точнее как. Рехнулся. Что я там за ритуал с жертвами наворотил, чтобы ее оживить, — сам плохо помню. Натурально помешался. Наворовал каких-то бродяг в пригороде — все равно их никто бы не хватился. Чуть кишки не выпустил бедолагам. Сейчас-то понятно, что только зря бы трупярню развел.

А тогда меня в последний момент остановили. Все те же самые гадские «друзья и братья», сволочи поганые. Огонь и Дождь, чтоб им! Ну и здрасьте пожалуйста, суд и казнь через отсечение головы.

Да мне насрать было тогда, рубите что хотите! Гребаный Дождь забрал у меня тело Лин и сжег… сжег у меня на глазах, отняв последнюю надежду что-то исправить. Так что на суде я только злобно смеялся и все подтверждал: да, собирался провести ритуал, да, вскрыл бы всех двенадцать бродяг как нефиг делать! Нет, ни хрена не раскаиваюсь!

А в ночь перед казнью Дождь пришел ко мне в камеру…

То, что тогда произошло, до сих пор стояло перед глазами, стоило опустить веки. Я снова слышал его ненавистный голос и страшные слова. Странное дело, видел и слышал словно со стороны. Мог наблюдать за собой как бы с другого ракурса, словно вышел сам из себя, встал в углу и смотрел. Как на чужого. Даже воспринимал это тело на цепи как «его». Это, мол, Ильян, выродок и убийца. Сидит, ждет казни. И вот к нему на прощание пришел тот, кто его в эту камеру засадил. Зачем пришел?

«— Сбежать на тот свет вздумал? — Хлесткая пощечина. — Не выйдет! Не смей! Она умерла, чтобы ты жил, подонок. Не смей выбрасывать ее жизнь на помойку!

Я побледнел так резко, что стал похож даже не на мертвеца, а на алебастровую статую. Откуда знаю? Видел свое отражение в миске с водой, она стояла у самых ног. Белый стал, и глаза безумные. Расширенные зрачки затопили радужку, оставив только тонкий тускло-золотой ободок по краю.

— Или ты надеялся, что, умерев, попадешь к ней? — криво усмехнулся Дождь.

Я быстро отвел взгляд и резко, со всхлипом, вдохнул сырой воздух.

— Так это ты зря. Ее там нет. — Голос Дождя звучал глухо. — Ее нигде нет. Ее душа и суть сгорели вместе с крыльями, ты больше не увидишь ее никогда, ни в этой жизни, ни в последующих, ни между ними.

Я почти перестал дышать. То, что еще жив, выдавало только слабое позвякивание цепей — меня мелко, почти незаметно, но неостановимо трясло.

— Что… ты сделал с ней?

— С телом? — недобро уточнил Дождь. — То, что и следовало сделать. Отдал огню. Ты же видел. Это оно горело.

— Нет… нет… нет!

Вот теперь закованное в цепи, забитое в колодки тело трясло уже всерьез, так, что зубы лязгали, а руки и ноги дергались, словно в судороге.

— Ты сегодня не умрешь. И завтра не умрешь, скотина. — Дождь ощерился в злой ухмылке. — Не-ет. Ты будешь жить. Жить и помнить. О том, что такое… не мстить! Я обещал ей не мстить тебе.

— Тебя никто не послушает… — сорванный шепот скатился с губ как сухие семена. — Мне отрубят голову на площади и…

— И хрена лысого, — со злорадным удовлетворением сказал Ледяной Дождь, резко дергая за цепи и оттаскивая меня от стены, в которую я вжимался. — У меня для тебя подарок. Смотри и наслаждайся.

Он еще раз зло усмехнулся, вытащил из рукава мешочек с магическим расширением и резко встряхнул. На пол с невнятным воплем вывалилось связанное тело.

Я подавился воздухом, глядя, как у его ног корчится и мычит через кляп глава гильдии наемников. Тот самый, что когда-то передал мне заказ на устранение князя Ла Риду. Камня, друга Нин-джэ. Я втерся к ней в доверие, и она сама привела меня в княжескую резиденцию. Дальше было дело техники… И вот теперь заказчик этого проклятия извивался у моих ног.

— Это хорошая работа, когда две цели одним ударом, — удовлетворенно повел плечами Ледяной Дождь. А потом он поднял руку, пошевелил пальцами, и тонкие струи воды сгустились из воздуха, потянулись к извивающемуся телу. Водяная пелена осела на связанном человеке, растеклась тончайшей пленкой, в которой, как в зеркале, отразилось бледное лицо и мои расширенные глаза. Мгновение — и моя точная копия забилась на полу, а сам я выдохнуть не успел, как щелкнул ключ, отмыкая колодки. И сразу стало темно.

Темнота и безвременье, в которых я задыхался, словно в сетях, длились и длились, невозможно было определить, сколько времени прошло — минута, час или годы.

А потом все кончилось, в глаза ударил яркий солнечный свет, следом пришли звуки, запахи, ощущение свежего ветра на коже.

Сморгнув слезы, я огляделся и понял, что меня вытряхнули из того самого магического мешочка на незнакомую горную тропу.

Ледяной Дождь стоял в паре шагов и смотрел сверху вниз непонятно и тяжело.

— Преступник Ильян Серебряный Голос обезглавлен на площади при большом стечении народа сегодня в полдень. Ты больше не он. Свободен. Иди. Живи. Надеюсь, больше не встретимся, — сказал он через минуту, когда я немного отдышался и перестал прикрывать глаза руками.

Развернулся и исчез в солнечном мареве.

Я несколько секунд смотрел туда, где он стоял, а потом зашелся в безумном смехе, переходящем в рыдания.

— Не месть… не месть, да? — хрипело в груди между рыданиями. — Ты обещал ей не мстить мне… не мстить… не мстить…»