Глава 52

Риду Рой, князь Ла Риду

Юндин ворчал и глядел волком, но согласился отлежаться хотя бы день. Он и раньше не любил подолгу зализывать раны, а теперь и вовсе, кажется, питал непримиримую неприязнь к здравому смыслу.

Какая-то часть меня рвалась найти И-Нин и убедиться, что у нее все в порядке, но логика подсказывала, что наше там присутствие лучше не сделает. Она, а не мы смогла унять своего ненормального. И уж точно ей, а не нам с ним дальше разбираться.

Да и где-то в полости дома слонялся как в воду опущенный Рин-ди. С ним не то чтобы не хотелось сталкиваться. Скорее уж, я рассчитывал оттянуть этот момент до той минуты, когда буду точно знать, что ему сказать о своей решимости и способности пытать людей.

Нет, жалеть мне было не о чем. Хоть у нас с ним всегда расходились представления о допустимом уровне насилия, он вряд ли стал бы осуждать меня. Тем более зная, насколько жестокость отвратительна мне самому.

И все же произошедшее нужно было рано или поздно обсудить. Просто подобрав нужные слова.

— А ты у нас, оказывается, в гневе страшен, князь. — Юндин вырвал меня из потока мыслей и осклабился. — Нет, я, конечно, знал, просто раньше не наблюдал.

Не наблюдал, потому что обычно я словом решаю проблемы раньше, чем их нужно будет решать силой.

— Я не горжусь тем, что пришлось делать, но и не стыжусь. — Мерзкая тупая боль внутри глазниц заставила сдавить пальцами переносицу и с нажимом провести над бровями к вискам. Этот простой прием позволял унять ее, но, к сожалению, совсем ненадолго. — А вот тебе следовало бы получше следить за собой.

— Это по какому такому поводу?

— Он явно хотел драки, но кто ее начал? И прежде чем соврать, учти: я видел вас в окно.

— С чего бы мне врать? — изумился Огонь. — Он еще получит по заслугам, не сомневайся.

— Не сейчас, не в этом доме и не при мне. — Я нахмурился. — Мы изо всех сил пытаемся сохранить хрупкое перемирие и сделать важное дело. И лично я считаю верхом глупости подобные безобразные драки на почве давным-давно ушедшего.

В голове почему-то встал образ одного нашего пожилого наставника в академии. Он примерно таким же тоном разговаривал со студентами. Дожили.

— Как скажешь, мамуля. — Юндин закатил глаза. А затем, хищно прищурившись, уточнил: — Так что, всеблагой наш князь, ты действительно собирался его пытать?

— А ты действительно готов был умереть, ничего не предприняв?

Лицо Огня на миг искривилось, будто у него разом разболелись все тридцать два зуба. Или сколько у него там осталось, с таким характером и образом жизни?

— А что я должен был делать? Падать на колени и умолять меня спасти? Или пойти иголки под ногти ему загонять? Ты же понимаешь, что и то и другое не имело бы смысла? То, что сделала Ли Нин, сродни скорее чуду, чем закономерности. Этот мелкий ублюдок с радостью сдох бы в муках, лишь бы всем насолить. Поверь, я знаю.

Удержаться от улыбки не удалось. О да, мой друг. Ты знаешь, что такое быть упрямым ослом. Однако это все же не ответ.

— С каких пор тебя останавливают трудные задачи?

— Есть трудные, а есть невыполнимые, — немного раздосадованно бросил Огонь. — И чего ты вообще ко мне пристал?

— Мне просто не нравится повальная мода всех вокруг пытаться максимально глупо свести счеты с жизнью.

Юндин сверкнул глазами.

— Ну, знаешь…

Что именно я должен знать, уточнять он не стал, как и продолжать разговор. Да уж, кажется, бережно лелеемое мною чувство такта дало сбой.

— Ты останешься? — после недолгого молчания спросил я и, чтобы не пялиться на него, ожидая ответа, отошел к столу за графином воды. — Когда залечишь раны.

— Видимо, да. — Он думал так долго, что я почти удивился, когда все же получил ответ. — По крайней мере, на какое-то время. Если ты не против.

— Я могу быть против?

— Не знаю. — Он пожал плечами и чуть поморщился из-за напомнивших о себе ран. — Я двадцать лет тебя не видел. Кто знает, какие ты приобрел привычки.

— Почему, кстати?

Я не должен был спрашивать, но вопрос сам сорвался с губ. Графин неловко звякнул о край бокала.

— Почему что?

Он прекрасно понял вопрос, но, очевидно, не хотел отвечать. А я не знал, как сформулировать его так, чтобы все не вылилось в новый скандал. Не спрашивать же: «Почему ты бросил по уши влюбленную в тебя Лу чуть ли не у алтаря, послал меня в бездну за попытки выяснить причину и убрался из нашей жизни на столько лет?»

До чего же с ним трудно разговаривать. Говоришь прямо — взрывается, заходишь издалека — прикидывается дурачком.

— Мне из тебя ответы так же, как из Яна, вытаскивать? Ах да, это же бесполезно, ты-тознаешь.

— Что верно, то верно, — хохотнул он и снова поморщился. — Вот же бездна… У твоего коновала не осталось каких-нибудь трав обезболивающих, а? Боюсь, даже я не выпью столько, чтобы забыть о количестве дыр в моем теле.

— Он не больно-то хочет видеть тебя лишний раз, так что, если бы у него что-то было, он бы непременно оставил. Уж извини, в тебя трижды загнали кинжал по рукоять, некоторые неудобства неизбежны.

— Какая неожиданность. — Он закатил глаза. — Кстати, спасибо.

— За что?

— Ты не очень-то размышлял, стоит ли марать руки, князь.

— А должен был?

— Ну, очевидно, нет. — Огонь скупо развел руками, видимо уяснив, чем для него заканчивается любое резкое движение. — Просто подумалось.

— Что мы дадим тебе умереть? — Ну же, Дин, давай. Ты же хочешь что-то сказать, по глазам вижу. Так почему каждое слово приходится клещами тянуть? — С чего вдруг?

— Ну… — Он мрачно улыбнулся и, отвернувшись к окну, тихо предположил: — С того, что я убил Ли Нин?

Взять бы и приложить по дурной голове, да нельзя, и так на нем живого места нет, все в ранах и ожогах. Не говоря уж о том, что благие мысли и раньше не слишком-то вкладывались в его пустой котелок таким образом, а уж теперь и подавно поздно. Жаль, и другим никаким не вкладывались.

— И что? Нет, правда, что? Ян вон тоже был виноват в ее смерти, а ничего, она его продолжает с рук кормить.

Огонь цокнул языком и — вот неожиданность! — снова замолчал. А я, решив подло воспользоваться его неспособностью буквально уйти от этого разговора, спросил в лоб:

— Ты из-за этого порвал с нами все связи? Потому что решил, что не заслуживаешь счастья после гибели И-Нин? Потому бросил Лу и прекратил с нами общаться?

— С вами — это с кем? — зло уточнил Дин. — Мне приходилось иногда бывать в библиотеке, а Дождю — в академии, мы пересекались. В десны не лобызались, конечно, но и не игнорировали друг друга, сталкиваясь. А Ветер сам вряд ли захочет меня видеть. Впрочем, и ты едва ли хотел.

— Ты…

— Что я? — Он не дал мне вставить и слова, предсказуемо начиная накаляться. — Ну же, скажи: ты был бы счастлив отдать любимую сестру за хладнокровного убийцу, а? Только честно, Рой.

— Она любила тебя, — пришлось прикрыться другой правдой, чтобы не облекать в слова то, что и так повисло в воздухе.

— Любила. И я ее любил. И тебя, и остальных наших. А еще мы все любили Нин, но позволили произойти тому, что произошло. — Он утомленно прикрыл глаза и чуть запрокинул голову, то ли справляясь с новым приступом боли, то ли просто желая хоть немного спрятать лицо. — Толку от нашей любви и дружбы, если в конечном счете мы все равно первым делом предполагаем друг о друге самое плохое?

— Расскажи, — в последних его словах прозвучало столько горечи, что вопрос вновь вырвался раньше, чем я смог его обдумать, — пожалуйста. Ты ведь не только из-за чувства вины ушел, верно?

Он невесело усмехнулся и открыл глаза. Я, к собственному стыду, с большим трудом выдержал его взгляд, одновременно и насмешливый, и разочарованный, и тоскливый. А еще очень-очень усталый.

— Помнишь, какой первый вопрос ты мне задал, когда пришел в себя и узнал о случившемся с Ли Нин? Нет? А я помню. Вы были до тошноты единодушны, знаешь? Ты, Лу, Шай. Все спрашивали одно и то же: «Зачем ты это сделал?»

Я в замешательстве смотрел на Огня, надеясь на какие-либо разъяснения, но он лишь фыркнул, покачал головой и снова отвернулся.

С минуту я сидел, чувствуя себя полным дураком.

А потом пол будто разом ушел из-под ног. Я понял.

«Зачем ты это сделал?»Ох, Дин.

Временами такой болтливый, но при этом напрочь не умеющий открыть рот и сказать, когда это действительно нужно.

— Осел ты несчастный. — Я устало опустился на стул, уперся локтями в колени и спрятал лицо в ладони, не зная, ругаться или смеяться. — Почему ты не сказал?

— Ты не спрашивал, — каким-то совсем бесцветным голосом отозвался Дин. — Никто не спрашивал, почему я бросил тогда копье с такой силой. Я ведь метнул его в щит и был уверен — понимаешь? — уверен, что оно рассыплется, как те, что бросал раньше. Но у вас даже не возникло мысли, что я мог сделать это не специально. Хотя я и сам виноват. Видимо, я всегда был в ваших глазах тем, кто способен на преднамеренное хладнокровное убийство. И это, очевидно, очень многое обо мне говорит.