Глава 56
Ян
Я бы, наверное, даже разозлился, если бы вообще мог испытывать это чувство, глядя на сонно улыбающуюся Нин-джэ.
Что случилось с голосом?
Жизнь случилась. Собственная глупость. И ты, Нин-джэ. Боль моя. Счастье мое. Мое все…
« — Молодой человек, вы меня заинтересовали. — Старый книжный червь посмотрел на меня сквозь очки, перегнувшись через высоченную кафедру, за которой заседал, обложившись старинными фолиантами как крепостными стенами. — Вы уже третий месяц слоняетесь между стеллажей и что-то ищете. При этом ведете себя не в пример лучше, чем толпа остальных идиотов. Я какое-то время за вами наблюдал и решил, что вы достойны помощи. Итак? Что именно вы ищете?
Больше всего в тот момент мне хотелось подпрыгнуть и вцепиться зубами в горло старика-библиотекаря. Я вообще, кажется, был несколько не в себе после смерти Нин-джэ. Но я искал ответы на свои вопросы. И это было важнее злобы, ярости и диких инстинктов беспризорника.
— Спасибо, достопочтенный. — Глаза было лучше опустить, чтобы дикий зверь не таращился сквозь них. — Я ищу все, что связано с ритуалом "Сердце отравителя".
— "Сердце отравителя"?! — Старик по-настоящему изумился, сверху раздались кряхтение и возня, словно в птичьем гнезде. А потом пыльный филин слетел со своей кафедры и оказался передо мной. — И зачем же вам, молодой человек, этот ритуал?
— Ищу информацию для достопочтенного Тон Лериана. — Я без зазрения совести использовал в своих поисках имя паршивого Дождя. И оно работало.
— Вот как… вот как… ну что ж. Идите за мной.
Спустя несколько часов я пришел в себя и не понял, где нахожусь. Затуманенное зрение рисовало какие-то кусты, отвесные скалы вокруг, пыльную траву под самым носом. На ней спелыми ягодами краснели капли крови. Я кого-то убил? Напился до беспамятства, подрался и расчленил невезучего прохожего?
Стоп, я же был в библиотеке. Разговаривал со старым филином, что властвовал там над горами фолиантов. И он мне дал книгу… книгу…
Я ничего не пил. Я читал. И дочитался?
Надо встать, наверное. И вспомнить. Да, вспомнить!
Перевернувшись на бок, я наконец понял, что кровь на траве моя собственная. Кажется, я бил руками по земле и рыл закаменевшую сухую почву пальцами, пока не стесал ногти. Зачем?
Что-то белое все время падало на глаза и мешало смотреть, приходилось постоянно сдувать эту пакость. И в один такой момент взгляд остановился на невзрачном цветке, торчавшем из пыльной травы прямо у меня перед носом. Хм, шестилепестник. И у него было семь лепестков. Шестилепестник с семью лепестками, настоящий. Я моргнул и позвал:
— Нин-джэ, смотри! — И дернулся вскочить, сорвать глупый цветок, показать ей…
И вспомнил. Все вспомнил. Ущелье, горящие черные крылья, мертвое тело, пустые глаза. Книгу.
Ритуал.
Нин-джэ умерла не для того, чтобы спасти своего поганого дружка. Для него она наверняка придумала бы что-то другое. Она умерла, чтобы спасти меня… меня.
Я убил ее дважды. Вот что имел в виду проклятый Дождь, когда говорил — ищи ответы сам, а когда найдешь… поймешь, что такое моя "не месть"!
Сначала меня чуть не раздавило по тем камням, а потом я заорал.
Я слышал свои вопли словно со стороны. И ничего человеческого в них не было. Так орут ночные твари, когда их убивают. Я орал и выл несколько часов, солнце успело сесть, стало темно, я уже сипел, потому что сорвал голос, и все никак не мог прекратить. Пока не потерял сознание.
В ту ночь я промерз до костей и только чудом не околел. Болел после несколько месяцев, опустился и едва не сгинул в толпе нищих, когда невнятный инстинкт приволок меня обратно в город, на теплую помойку.
Когда я все же пришел в себя достаточно, чтобы осознать свое собственное отражение в мутной луже, оттуда на меня глянуло совершенно седое чучело с незнакомой мордой. А голос… прежний "серебряный" голос пропал навсегда».
— Так все и было, Нин-джэ. — Я поправил одеяло, накинутое на плечи моего самого большого несчастья, и не удержался, потянулся и едва заметно коснулся губами ее виска. Нин-джэ дремала, расслабившись наконец в моих руках. Пока я вспоминал и рассказывал, успел подобраться вплотную и подгрести девушку к себе на колени. Она не сопротивлялась.
— Дурак. — Сонный тихий голос отозвался внутри болезненно-сладким дрожанием струны. — Какой же ты дурак, Ян. Что же ты сделал с нами, чудовище? Ночное… ночь. Моя ночь…
— Твоя. — Я покорно кивнул, с некоторой оторопью осознавая себя окончательно пропащим. Она мне о моей дурости, а я думать ни о чем не могу, кроме того, что жилка на ее шее бьется размеренно и тонко, словно нарочно маня прижаться к ней губами.
— Что за бумаги ты спер из общей папки, засранец? — Нин-джэ не открывала глаз, говорила все тише и тише, но я слышал каждый звук. — И не ври, я видела. Просто ничего не сказала.
— Я? Ну… там кое-то о том заказе, который орден сделал двадцать лет назад. — Врать ей сейчас было невозможно, хотя и очень хотелось. — Твоим дружкам я не показал, потому что должен сам сначала разобраться. И вообще! — Тень былой злости взметнулась мутной волной, но тут же бессильно опала, когда девушка завозилась у меня на коленях и тепло вздохнула в шею.
— Ох, дурак… Когда же ты поумнеешь, чудовище?
— Постараюсь прямо сейчас! — горячо заверил я, обнимая ее обеими руками поверх одеяла и чувствуя, как кружится голова от горьковатого запаха полыни — Нин-джэ всегда пахла так остро и холодно, словно ветер из северных степей. И неудивительно, ее же не зря называли полукровкой — мать девчонки происходила из рода оленеводов-кочевников из полночных земель. А мне напрочь сносило башку этой дикой свободой ее сути. — Перечитаю и расскажу тебе главное, когда проснешься. Согласна?
— Угу…
— Спи. Спи, боль моя. Я разбужу тебя вовремя.
Уложив ее возле костра и с огромным трудом подавив желание лечь рядом, я сделал то, что обещал. Взялся за украденные бумаги. Прочел. М-да… вот ляпнул, не подумав, и угадал. Глава гильдии наемников действительно получил заказ от магистра ордена. Миэлла скрупулезно зафиксировала, как, где и с какой частотой они встречались. И правильно соотнесла эти встречи с разразившимся вскоре скандалом в княжестве Ла Риду. А также откуда-то достала копию векселя, на котором стояла подпись моего бывшего дружка, главы гильдии наемников, и печать магистра.
Сволочи.
На то, чтобы аккуратно убрать бумаги на место, вместо того чтобы скомкать и бросить в огонь, меня хватило. Но только на это.
Чтобы немного успокоиться, я встал и несколько минут просто ходил вокруг костра, стараясь не шуметь.
Когда удалось взять себя в руки, я вспомнил, что пятнадцать минут прошли пятнадцать минут назад и пора бы уже будить Нин-джэ.
— Подъем. — Я осторожно тронул ее за плечо, предусмотрительно встав так, чтобы в случае чего не получить от нее в глаз. Просто со сна я и сам иногда брыкаюсь во время неожиданного пробуждения. Однако бурной реакции не последовало. Вернее, не последовало никакой. — Нин-джэ, проснись. Просыпайся же, ну!
Непонимание с каждой минутой все больше сменялось паникой. Я уже откровенно тряс ее, умом понимая, что, если бы она просто спала, уже давно проснулась бы и оторвала мне руки. Но она не шевелилась и не открывала глаз.
Оставив тщетные попытки, я подскочил на ноги, лихорадочно пытаясь сообразить, что делать.
В душе теплилась обманчивая надежда, что она просто утомилась, приболела или что-то в этом духе, но разум уже осознал, хоть и не желал смиряться.
Время вышло.
Если не завершить ритуал в самый короткий срок, Нин-джэ уже не проснется.
Вцепившись себе в волосы, я запрокинул голову и закричал, теперь уже точно распугав всю живность в округе.
Ну почему, почему вот так?! В гребаном лесу, где даже ее поганых дружков нет, чтобы как-то помочь!
Следом догнала новая волна ужаса.
Дождь не знает, где мы. И не узнает.
Он привезет тело в дом, куда я не могу вернуться, не распрощавшись с этой клятой жизнью, по крайней мере, пока оттуда не уберется высокородный ублюдок, претендующий на мою Нин-джэ.
Но ждать и надеяться, что это произойдет раньше, чем она умрет?
Вновь заорав, я пнул костер, заставив угли разлететься по поляне.
Гребаный ритуал! Гребаный князь! Гребаный я!
Ли Нин
Дурак-дурак… балбес и мальчишка… что же ты сделал с нами…
Слова были похожи на деревенскую песенку про пастушка и глупого барашка. Сон пришел на мягких лапах, качал меня в теплых руках. И я знала, чьи это руки.
Воспоминания всплывали оттуда, где я их накрепко заперла, не разрешая ни петь, ни говорить, ни видеть. Я не хотела снова переживать те дни, когда в моем сердце пророс ядовитый полынный куст непрошеной любви и горькой привязанности.
Наяву не хотела. Но во сне моя власть над этими видениями кончилась. Я слышала, что рассказывал Ян о своем голосе, и видела это все будто собственными глазами. А потом соскользнула с его отчаянного крика в самую глубину памяти, туда, где прочно засели корни этой ночи.
«— Нин-джэ! — Ильян догнал меня и озабоченно нахмурился. — Может, не пойдем в эту деревню? Не нравится мне что-то.
— Что именно? — Я слишком хорошо научилась прислушиваться к чужой интуиции, чтобы пренебречь ее предупреждениями. — Здесь тихое место, никаких донесений в Ла Риду не было. Никаких жалоб на нечисть или странные смерти.
— Так-то оно так… но мне кажется, лучше разделиться. — Ян закусил травинку и сморщил нос. — Я первый, ладно? Притворюсь странствующим менестрелем… ну все такое. Никто не заподозрит во мне ученика мага, а? А когда вернусь… — тут он шаловливо и предвкушающе ухмыльнулся, — организую для моей джэ постель из цветов! А?
— Дураком притворяться ты умеешь хорошо, тут не поспорить. — Я хмыкнула и ущипнула его за ребра, вызвав непритворный и очень музыкальный "Ой". Какой мальчишка, с ума сойти! А еще глазки строит и на постель намекает. Из цветов!
Мы почти дошли до ущелья Горных Духов — последней цели нашего пути. Там я должна была оставить Яна ждать на поверхности, а сама спуститься в пещеру к источнику противоядия. Всю дорогу спорили, дурной ученик никак не мог смириться с тем, что с собой в пещеру я его не возьму. Еле убедила — не без помощи подзатыльников и поджопников, а также сказок на ночь, уроков магии и совместных ночлегов на одном одеяле, когда мы жались друг к другу, чтобы не замерзнуть.
Но сейчас я решила не спорить и пустить его вперед на разведку. Ильян наскоро причесал свои роскошные каштановые кудри, полез в мешок, выудил оттуда сурьму и подвел глаза, как было принято у менестрелей. Повертелся передо мной, дождался похвалы и восхищения, зажегся от них, словно фонарик отпущенного огонька, и чуть ли не вприпрыжку убежал в видневшуюся за распадком деревню.
Я осталась ждать и поначалу ничего не заподозрила. Но время шло, а ученик не возвращался. Вместо него в мою душу медленно вползло что-то ледяное и недоброе.
Быстро уничтожив следы привала, я спрятала вещи в кустах, проверила оружие и двинулась по следам Яна.
Деревня как деревня. Что могло произойти? Вряд ли мальчишка напился в трактире, здесь так убогонько и так мало людей, что и трактира нет. К тому же подобные шутки не в привычках моего ученика.
Я уже подходила к околице, когда услышала странный шум чуть в стороне. Мне показалось, что из-за большого серого камня в кустах послышался тихий вскрик. Я резко остановилась и поставила магический щит на всякий случай.
Но шум стих, и я было уже двинулась дальше в деревню, когда с той стороны ясно и четко заорали голосом Яна:
— Осторожно! У них отравленные… — И хрип.
Ох, зря я понадеялась на простой магический щит. Стрелы, тонкие и маленькие, словно иглы, тучей полетели из-за камней и легко прошли сквозь защиту, словно ее и не было. Я увернулась и сбила первые иглы чудом и той частью своих сил, которые ни за что и никогда не использовала там, где меня могли увидеть.
— Ян! — Мне надо было, чтобы он откликнулся, дал знать, что жив, что его крик не стоил ему жизни. Дурной мальчишка… эгоистичный маленький паразит! С чего именно сейчас ему приспичило погеройствовать?! Я успела бы увернуться, наверное, успела бы!
Много позже, лежа на одеяле под раскидистым деревом, я гладила его по волосам и любовалась спокойным лицом спящего мальчишки. Губы его были изранены заклятием, которым пленнику запечатали рот, прежде чем провести над ним странный ритуал, от которого подозрительно воняло магами жизни. В этой деревеньке окопался форпост ордена, и я теперь не знала, что делать дальше — всех послушников мы с Яном перебили, как и их пособников из селян. А остальные здешние только обрадовались этому, им самим не очень нравилось, что возле их ущелья пропадают одинокие путники.
Все сложно… и просто. Просто хорошо лежать и гладить Яна по волосам. И намазывать его губы заживляющей мазью. И ругаться на него за то, что рисковал собой. Я его учитель! Я бы справилась.
Этот чокнутый мальчишка, как только оклемался, первым делом полез в кусты и притащил мне охапку репейника. Чтобы с невинными глазами заявить:
— Ну как же, джэ! Я всегда выполняю свои обещания. Обещал ложе из цветов? Вот. Я не виноват, что тут только такие выросли!
И с хохотом принялся удирать от заслуженной кары. На четвереньках — потому что встать у него сил не хватило.
А я гонялась и с размаху лупила по кожаным штанам особо длинным репейником. И думала — как хорошо, что он со мной. Даже в самой заднице бытия это чучело найдет способ меня рассмешить… Рядом с Яном любые проблемы и горести отступают вдаль и кажутся преодолимыми».
Воспоминание, плывущее сквозь меня легким приятным сном, вдруг прервалось громким криком.
— Нин! Очнись! Ну же, Нин-джэ!
Я его услышала, но сил открыть глаза уже не было.
А он продолжал — уже тише, без надрыва, просто потому, что все уже давно было порвано. Стылым голосом человека, оставшегося с одним только пеплом на руках.
Уши закладывало, слова разбирались с трудом, но, кажется, он молился. Умолял силы, в которые никогда не верил, о милосердии, которого никогда не просил.
О чуде, которое никогда с ним не случалось.
— Ну же, забирайте что осталось, ничего больше нет. — Мольба, смешанная с бредом или заклинанием, задушенный стон души. Души, которой по всем законам у него и быть-то не могло. — Все берите, пусть ничего не останется. Только она пусть будет. Не со мной, не у меня будет. Просто будет. Пусть только живет.
Волны невесомой пустоты мерно покачивали меня, то утаскивая в глубокое ничто, то на миг вновь приподнимая к грани реальности.
Боли не было, страха тоже. Но все остатки сознания затапливала тоска из-за невозможности отозваться в тот первый и, возможно, последний раз, когда этот эгоистичный мальчишка признался, что желает чего-то не для себя.