Глава 62. Я б тебе родила сыновей пять, а ты-то что мне?

Выбирай: я или ты.

Вот как для моего самоопределения звучал ультиматум Чернова.

Времени до послезавтра…

Как до послезавтра? Почему до послезавтра?

Вцепилась в крайнюю дату, как в основу всего происходящего. Подсознательно понимала: в ней скрыто главное. Внутри будто часовой механизм врубился. Обратный отсчет пошел. Пыталась верить в лучшее, но тут прям чувствовала: этой бомбе, так или иначе, суждено сдетонировать.

Пять дней мое душевное состояние штормило. Но сейчас… Так паршиво, как после этого разговора, я себя не ощущала никогда.

Господи… Я была на эмоциональном дне.

Сердце разрывалось от несправедливости, обиды и боли. Но сил на борьбу — за жизнь, за нас — не было. Казалось, я уже не выплыву.

Ребята вовсю праздновали.

Пели с надрывом, с силой и с любовью, которой в их молодых сердцах, кто бы что ни думал, имелось с избытками. Меня бы и без волнений пробило на слезу. А уж на фоне той тоски, в которую я себя тихо закапывала, хотелось прямо-таки взвыть.

Зажав ладонью рот, я смотрела на закрывшуюся за Черновым дверь столько, сколько требовалось, чтобы высохли глаза.

После сгребла волю в кулак, надела платье и с беспрестанно звенящими нервами вышла на улицу.

Группа с микрофоном уже тянула «Давай за жизнь…».

Чернов чуть поодаль, в компании парней, курил. Только я вышла, с грозным видом пальнул в меня взглядом. Первые секунды лишь жгло, а после уже зверски изводило, расщепляя на атомы.

Приняла как данность.

Сейчас уже понимала, что он сам горит. Понимала, что заднюю не даст. Понимала, что бесконечное продвижение вперед — суть его натуры. Понимала, что если я не откажусь от милиции, он просто… пойдет дальше.

Без меня. Без нас.

И не потому что совсем никаких чувств нет. Конкретно сейчас не нужно было даже в глаза смотреть, чтобы ощущать, как его рвет. Но слабостей Руслан не признавал. Задушит-таки в себе все живое и уйдет.

Что я буду делать тогда?

Опустив взгляд, на автомате взялась собирать со стола грязную посуду.

— Люд, чем этот салат заправлять? Сметаной или маслом?

Притормозив со сбором перемазанных майонезом и вареной свеклой мисок и ложек, заглянула в салатник, который держала Тоська. Грубо нашинкованная капуста, раскиданные поверх толстые кружочки огурцов… Поджав губы, не стала при других девчонках говорить, что последние стоило хотя бы от кожуры очистить.

— Маслом, — сказала тихо. — И уксусом сбрызни.

— Ага… И сколько чего?

— На этот объем — две ложки масла. Уксуса — одну. Только перед заправкой пожамкай капусту руками, чтобы пустила сок. И посоли.

— Ой, с солью давай ты, — пробормотала подруга, принимаясь с чрезвычайным усердием мять все содержимое салатника. — Я боюсь переборщить.

Я сжала на мгновение веки.

Говорить Тоське, что это блюдо уже ничем не испортить, конечно, не стала. Но про себя ввиду общей угрюмости подумала.

Протолкнув ком заглушенных переживаний, открывая глаза, заставила себя улыбнуться.

— Эх ты… Маринина…

Потянувшись к той самой большой жестяной банке, в которой на даче и год назад хранилась соль, взяла пару щепоток и сыпнула в салатник.

— Все. Лей уксус, масло и мешай.

— Окей.

Только я убрала весь мусор, на веранде нарисовались пропитанные дымом краснощекие и улыбчивые шашлычники. А так как они принесли с собой мясо, любители петь, бросив микрофон и недопитое, рванули вдогонку. Толкаясь и гогоча, эти голосистые скворцы даже не думали бежать до ступеней. Резво заскочили под навес, перемахивая ограждение. Приземляясь на деревянный настил, сбились с остальными в шумную кучу. Хорошо хоть никого не свалили с ног.

Чернов один исключительно суровую серьезность сохранял. Не расслаблялся ни на минуту. Впрочем, хорошо знающие его сокурсники не парились и даже не удивлялись. Пропустив всех, Руслан с явной неохотой двинул следом за стол. Места было предостаточно, но, проходя мимо, он будто невзначай задел меня — потерся пахом по бедру.

Я вздрогнула.

Он притормозил.

Пока я справлялась с нашествием оголтелых мурашек, потирая нос, смотрел своим фирменным косым, якобы равнодушным взглядом сверху вниз. Я свои глаза не поднимала. Продолжая бессмысленно суетиться, старалась даже не дышать.

Но запах Руса ощущала. Помимо никотина и того личного компонента, что жжет слизистые острее чего-либо, от него пахло, как и от всех, дымом. Только вот даже общий дым ложился на его кожу иначе. И отражался по-особенному.

Вкусно. Интимно. Возбуждающе.

Мысль о том, что другие девушки, в отличие от меня, курсируют по нему вот такому — большому, мускулистому, полуголому — восторженными взглядами, доставляла точащее душу беспокойство. Но сил, чтобы выделить Руслана из массы, как он всегда инстинктивно выделял меня, не было. Поэтому я попросту игнорировала его присутствие, пока он не понял, что ответки не будет, и не опустился на лавку.

Я тоже присела, чтобы над головами не стоять.

Самые голодные уже закидывались мясом и поверх него салатами, а Косыгин взялся разливать по одноразовым стаканчикам водку.

— Ну че, пацаны, как оно? Верится, что офицеры — это теперь не про дрючащее за любой косяк руководство, а про нас — орлов ширококрылых? — выдал в запале бодро.

— Ваще… нет… — протянул с расстановками Гонтарев.

Сидящая рядом со мной Маринина возмущенно уперла в бедра кулаки.

— А че это ты, Евгений Михайлович, только к пацанам обращаешься? Мы с девчонками, по-вашему, тут лишь для массовки прибились?

— Началось, — скрипнул Айдаров с непонятными интонациями. Когда мотнул с ухмылкой головой, стало ясно, что ситуация его забавляла. — Не успели лычки пришить, права качают!

— То-то же! — не спасовала Тоська. — Ну-ка, дамы! За то самое! За равноправие! Первыми пьем! Чернова, не падай на мороз! — сунула мне в руку пластик с алкоголем. — Не видишь, мы в меньшинстве? Тащи, давай! До полуночи выветрится!

Хрустнув пластиком, я невольно приняла раскаленный взгляд мужа. Работа впаянного под ребра таймера стала громче. И… В разы болезненнее. Едва дышала, пока он меня изнутри разбивал. Но Руслан не делал поблажек — глаз не сводил. Впервые мне сделалось так же дико горячо, как, должно быть, в самые напряженные мгновения моему Марсу, когда у него мокли виски. Почувствовав эту щекотную влагу, с трудом отвернулась.

— Дамы, дамы, — гасил тем временем конфликт весельчак Женька. — В том-то и дело, что вы для нас прежде всего женщины. Ну какие офицеры?.. — уставился зачем-то именно на меня. Мало мне притеснений от Чернова… Этот туда же. — Глаз и сердце не обманешь!

Кинувший было в рот кусок мяса Руслан прекратил жевать. Медленно двинул челюстями слева-направо, затормозил, обратно повел… Но не жевал. Создавалось впечатление, что у него от ярости сводит зубы. Лежащий на столе кулак только что не трещал… Костяшки побелели. А крылья носа ушли на стороны, так свирепо он втягивал воздух.

Я моргнула и тяжело сглотнула.

Вокруг как раз все стихло — ребята, будто соревнуюсь на скорость, опрокидывали содержимое стаканчиков в желудки. Воспользовавшись моментом, я ловко вылила свою порцию под стол. Руслан эти махинации видел. А Женька почувствовал, потому как, судя по всему, именно ему на ноги попало. Не знаю, как не подавился. Дернулся на моменте, когда еще пил. Уже опуская стаканчик, вперившись в меня взглядом, рассмеялся.

— Людмила Сергеевна! — протянул не то чтобы с осуждением, по больше части заговорщицки — с лукавым прищуром.

— Закусывай, Женя. Закусывай.

Он подмигнул и последовал моему совету. Как вдруг Чернов, смещаясь, так резко двинул его плечом, тот аж подавился.

— Сук, Рус… Осторожно, — хрипнул Косыгин, сердито вытирая салфеткой рот.

— Себе, блядь, адресуй, — отрезал мой злой муж, даже не взглянув на товарища.

— Чернов, ты, конечно, никогда позитивом не блистал. Но не пьющий ты, пиздец какой жесткий, брат, — подвел Айдаров. — Люд, ну дай ты мужику расслабиться!

— А я ему не даю, что ли? — взбрыкнула я, все так же не поднимая взгляда. Скидывала с себя ответственность за трезвость супруга, понимая, что перед друзьями моя просьба могла выглядеть как указание. — Он все сам решает, — хотела нейтральным тоном заявить, да обида зазвенела.

К счастью, никто не заметил. Потому как зациклились все именно на первой фразе, восприняв сказанное буквально.

— Хорошо, хоть даешь! — зарядил Айдаров, многозначительно подергивая своими кустистыми черными бровями.

Все загоготали.

Все, кроме меня и Руслана.

Я вспыхнула. Муж припечатал:

— Харе лезть к нам в койку.

Ребята притихли. И мне уже от этого некомфортно стало.

Благо, Рамиль миролюбиво выставил руки и сдержанно, со всем достоинством принес мне свои извинения:

— Прошу прощения.

И народ снова загудел. Галдели, смеялись и выпивали. Я наблюдала и понимала, что, несмотря на свою отстраненность, буду скучать.

По возмужавшим на моих глазах лицам. По широким спинам в строю. По безошибочно узнаваемым голосам. По громкому хохоту в столовой. По извечному «Библиотека, дай списать!». По стойкости, которую друг с другом подтягивали. По эмоциям, которые даже в трудные минуты читались только в глазах.

Пусть мы мало общались, но почти пять лет плечом к плечу провели. И вот все… вот-вот разлетимся. Кто куда.

Этот вечер как последняя песня на кассете. Понимаешь, что конец, но не можешь сам нажать «стоп».

Дай Бог, чтобы в будущем о каждом из них сказали что-то весомое — на совещании, в новостях, в неформальных разговорах. Чтобы эти фамилии мелькали в наградных листах. И чтобы можно было без лишнего пафоса, но с внутренней теплотой поделиться: «Учились вместе».

— А знаете, здорово, что вы поженились, — бахнул неожиданно Айдаров, глядя на нас с Черновым. — Встречи выпускников — это, конечно, круто. Но у нашей группы есть личная точка сбора. Место, куда можно заявиться хоть летом, хоть зимой. Без звонка. Просто приехать, зная, что свои не выпрут.

— Это кто тебе такое навешал? — толкнул Руслан.

Хоть он оставался серьезным, все уловили иронию в его тоне. Дружно рассмеялись. Сидящий рядом Косыгин кинул на массивные плечи моего мужа руку. Вроде как обнимая, попытался качнуть в свою сторону. Тот особо не сопротивлялся, но и не поддавался. Марс же.

Невольно улыбнувшись, заверила не только Рамиля, сразу всех:

— Можно. Не выпрут.

Рус, встретив мой взгляд, чуть приподнял уголки губ и словно бы в поддержку медленно моргнул.

Шашлык заканчивался. Нужно было срочно соображать, чем дальше кормить двухметровых лбов. Так что я поднялась, взяла собранную ранее грязную посуду и прошла с ней через дом на кухню. Выгрузив тару в мойку, заставила плиту привезенными с собой кастрюльками. Через миг в одной из них пропаривались котлеты, во второй томились фаршированные перцы в томатной заливке, а в третьей тушилось мясо.

На улице стемнело. Но из кухонного окна открывался прекрасный вид на сгрудившихся под фонарем парней. Взбивая кулаками воздух, они рвали до хрипа глотки той самой песней, которая, вероятно, вела их по домам:

Улыбнувшись, я достала из пакета приготовленное ранее дрожжевое тесто. Пока раскатывала, прибежала на помощь бесполезная, но, безусловно, отзывчивая Тоська.

— Что у вас с Черновым? Мрачный, прям не подходи! — затараторила она, выплескивая эмоции.

— Сыр натри, — сказала я ровным голосом, не отрывая взгляда от скалки. — Не время болтать.

— Ой, Боже… — фыркнув, бросилась мыть руки. Но комментировать, конечно, не переставала: — Вы-то друг друга стоите! Два железных дровосека!

Я молча указала на лежащие на доске терку и сыр.

Пока Маринина бубнила, смазала соусом раскатанный круг, бросила ветчину, грибы, помидоры и отправила пиццу в духовку.

Котлеты и перец вскоре были готовы. Выложив все по тарелкам, попросила Тоську отнести к столу. А сама взялась мыть посуду, которой к тому моменту уже немало собралось, потому как, кроме Марининой, периодически забегали с грязной тарой и другие девчонки. Им я чуть позже передала пиццу, мясо и алкоголь, который парни просили через окно.

Снова вышла на веранду, когда на кухне уже не оставалось работы. За столом сидели только девчонки, но во дворе гремели мужские разговоры, шли какие-то дурашливые спарринги и стоял хохот до небес.

Только я села, Переверзева, которая весь вечер держалась в сторонке, предпочитая развлекать своими идиотскими баснями подвыпивших парней, вдруг решила испытать мои нервы на прочность.

Мазнув по нам с Тоськой осоловелым взглядом, подкурила очередную сигаретку и, как бы между делом, но с явным расчетом, обращаясь ко мне, выплюнула:

— А ты-то едешь?

— Куда? — толкнула я резковато.

Она хмыкнула и, прищуриваясь, затянулась.

— Как куда? С Черновым.

— В смысле с Черновым? — все еще не понимая, к чему она клонит, я даже усмехнулась. — Домой? Конечно, еду. Нас сын ждет.

Тут уж ухмыльнулась Переверзева. Ухмыльнулась с каким-то, черт возьми, мерзким преимуществом.

— Ты не в курсе, что ль? — выдала очевидное, имитируя добродушное изумление. И замолчала, смакуя, как у нее на глазах млею. — В приграничье координированные налеты на ведомственные структуры. Многие спецподразделения кидают на укрепление. Твой Чернов в списках.

У меня не то что нутро… Похолодело в душе. Заледенело все до онемения. И трещать начало — этому уже способствовало бросившееся, словно в атаку, сердце.

Какие налеты? Какие спецподразделения? Какие списки?

Боже мой… Боже… Что происходит?..

— Ты чего, Людка? — шепнула Переверзева с показушным участием. На самом деле и смотрела, и звучала злорадно. — Правда не знаешь? Выезд послезавтра. Мне мой Долженко уже хату там нашел. Буду с ним весь срок. Ну а что? Командировка минимум на полгода! От части до ближайшего города полчаса пути, а не шестьсот километров перекладными. Опасно, конечно… — нарочито буднично вздохнула. — А че делать? Буду трястись, но сидеть на месте! А то, глядишь, в увольнительной его какая-то тоскующая бабенка приголубит. Нафиг надо, че?

Послезавтра… Господи…

«У тебя времени до послезавтра!»

Вот почему Чернов установил такой срок… Он… Боже мой… Он реально уезжает туда… В приграничье… Туда, где не просто ходит — живет смерть… На полгода…

Внутри все разваливалось. Билось в панике. Вопило в истерике.

Держала лицо. Держала даже тогда, когда к столу подошел сам Чернов. Хотя внутри уже бесновалось что-то такое, что толкало кинуться на него с кулаками.

Как он мог? Сам решил? И даже не сказал! Не собирался говорить?!

— Дохуя болтаешь, — рубанул Рус в сторону Переверзевой.

Та, естественно, побледнела и заткнулась. Но было поздно. Все пули выпущены. И все они достигли своих целей.

Меня буквально изрешетило.

И таймер… Таймер пульсировал.

Я встала. Чувствуя, как трясет, прикладывала все силы, чтобы не показывать слабость визуально.

— Можно тебя… На пару слов… — вытянула почти бездыханно, едва шевеля губами.

Чернов не повернулся.

— Не сейчас, — продавил раздраженно и сел за стол.

То есть… Как?..

Он отказывает мне в объяснении?! Даже этого я не заслуживаю?!

За меня договаривается, ставит условия, требует… А относительно своей жизни не то что не советуется… Я узнаю от чужих людей… Так уже было, когда он был в «горячей»… Но тогда еще ладно… Мы были чужими… Сейчас же…

Господи, моему сердцу просто некуда больше рваться!

Оно словно раненый зверь… Мечется в клетке. Из угла в угол бьется. Само себя истязает, раздирает и ревет.

Развернувшись, я побрела в дом. Закрылась в ванной. Врубила воду. Обняв себя за плечи, хотела бы поплакать… Но и тут мне не дали выпустить боль… В дверь кто-то затарабанил.

— Чернова? Ты надолго? Что там делаешь? — частила Маринина.

Я с дрожью вздохнула, закрыла кран и вышла.

— Не накручивай…

— Все нормально, — отрезала я.

Не притормаживая, вернулась на веранду.

Когда взглянула на Чернова, грудь и горло заболели, как от ожога.

Боже мой… Эта любовь безответная и жестокая. Но настоящая. С моей стороны — настоящая!

А он… Что он творит???

Ну какое приграничье, Рус? Что ты удумал? Как можешь заставлять меня такое проживать? Я не пущу! Костьми лягу! С генералом Дубинским свяжусь! Договорюсь! Да! Точно, как ты! Хоть с чертом! Хоть с самим дьяволом! Ну, посмотри ты!!! Посмотри на меня, Рус!!!

Он не смотрел.

Но я без взгляда чувствовала: всем телом, каждой клеткой меня слышит. На грани. До последнего нерва на пределе.

Потому и не смотрел.

Стиснув ладони в кулаки, я заставила себя отвернуться.

— В общем, часть билетов пришлось брать на завтра. В противном случае не выехали бы до понедельника.

Я уловила голос. Узнала. Повела зашоренным взглядом и увидела произошедшие за время моего отсутствия изменения — за нашим столом, рядом с Переверзевой, сидел Долженко. Обнимая эту дрянь, у него хватило совести мне улыбнуться.

Я попросту… Боже, я захлебнулась чертовым гневом, когда осознала всю суть происходящего… Этот мудак, предавая жену и детей, настолько охренел, что решил, будто может красоваться со своей подстилкой в доме близких людей.

В моем доме.

— Привет, Люд. Не самые приятные новости привез, но как есть уж… — пробормотав это, Долженко двинул в мою сторону пластиком с водкой, будто салютуя под поминальный тост.

Я плохо слышала. Мое сердце было громче его гнилых слов. Оно же продолжало бесноваться зверем. Зверем, которого долго-долго истязали. Довели до отчаяния. А потом забили, заставляя самого себя жрать. И вдруг… Снова с ноги пнули.

В последний раз пнули.

Я медленно поднялась. Жестко поджала губы и выбила у Долженко стакан.

— А ну пошли вон из моего дома! — рявкнула с такой силой, что воздух тряхнуло.

Мир раскололся. И застыл.

На ноги рванул только Чернов. Остальные сидели, как обосранные. Рванул, но тоже не сразу справился с потрясением. Упавший на пол пластик хрустнул под его подошвой, когда он устрашающе подался вперед.

В глазах не он был. Глухая ярость.

— Ты че, блядь, охренела? — выдохнул полусипом. — Кто ты такая, чтобы моих друзей гнать?!

Кольнуло. Бесспорно, кольнуло. Острием в сердце вошло.

Но я уже не теряла набранной мощности.

— Это ты охренел, Руслан. Принимать в доме, где бывают твои родители, где, может, в будущем появится твой сын, где сам вырос — подлую шваль!

— Да ты че, блядь?! — снова голосом меня на место поставить хотел.

— Здесь не псарня, чтобы всякие собаки ездили на случку! Я смотреть и молчать не буду!

— А ну закрой рот!!!

Обороты все выше. Жилы от напряжения трещали.

Жестко подавлял бунт. Но я не сдавалась.

— Не закрою!

— В дом! На хрен! Зашла, сука, в дом!

И механизм сработал. Бомба сдетонировала, не дождавшись его «послезавтра». Потому что больше я топтать себя позволить не могла. Ни ему. Ни себе.

Не истерила. Не билась в обидах. Просто встала с колен.

Взорвалась, но ударила по холодному. Ударила по лицу. С четким намерением остановить.

Он остановился. Окаменел.

А в глаза… кромешный ад вальнул. Если бы не это пламя, я бы решила, что у него застыло сердце.

Он не дышал. Не моргал. Не двигался. Не жил.

Как человек не жил.

И эта тишина была самой грозной его частью. Не поражением. Военной выдержкой в момент осознания пройденной точки невозврата.

— Не смей так со мной разговаривать, — последнее, что я сказала мужу.

И покинула веранду. А за ней — и сам двор Черновых.

Внутри, по цепной, продолжали детонировать более мелкие, прикопанные давным-давно мины. Все, что я годами тащила — взорвалось, разметав мне нутро.

Но я не плакала.

Слишком больно было.

Да, как оказалось, есть такой диапазон боли, при которой обычные человеческие механизмы клинит.

Дрожала, аж гудела. И на том все.

Шла вдоль трассы в темноте. Ни фонарей, ни ориентиров, ни даже проезжающих мимо машин — ничего не было. Но я знала, что доберусь до сына, какие бы дороги мне ни довелось преодолеть.

Даже если понадобится идти всю ночь. Даже если придется стереть ноги в кровь. Даже если каждое движение станет пыткой.