Глава 64. Я себя буквально убиваю

«Ночь отгремит, утром попустит», — давил себе на мозги, закидывая третью стопку.

Как мог, блядь, себя обтесывал. До мяса, сука, обдирал. Только бы вырвать все, что мешало существовать без перегрева. А при учете, что горела каждая, на хрен, клетка, маячила догадка: чтобы не болело, придется выпалить все живое. Под корень.

Четвертую махом взял.

Двигался, мать вашу, по плану. Результат? Болт. И никакого намека на успех. Залил черепушку до нужной крепости, и хуяк, ку-ку: взорвало архив. Выбросило, блядь, все подчистую. Я бы вывез, если бы адский калейдоскоп по итогу выжгло. Но все эти кадры, как бы ярко они ни полыхали, в пепел не распадались.

От первого до пятого курса, углубляясь с особым усердием в последний год, вскрывал завальцованные эндорфинами пазухи. Пропитанные гарью моменты счастья. Не убивались, падла, ни волей, ни градусом, ни злостью.

Свесил голову. Обхватывая руками, едва ли не до треска стиснул.

Шагов не слышал. Нутром присутствие СВОЕЙ поймал.

Вскидываясь, все защитные шипы выпустил. Один хер, при виде нее дернуло, сука, каждый нерв. А через миг, после принятия на все точки восприятия, и дыхалку зажало.

Думал, она спит давно. А она — все в том же платье. В том самом купальнике под ним. Визуальное напоминание о первом заходе — удар по печени. Без каких-либо предпосылок. Без шансов на повтор. Я же, блядь, под анестезией. Почему, сука, продолжал все чувствовать? Было стойкое ощущение, будто очнулся последи гребаного распила.

Основным инструментом расправы, вестимо, являлись глаза Милки. Мать вашу, вдруг это навсегда? Если она и через полгода вскрывать будет, я застрелюсь.

Но сейчас не двигался. И взгляд, ясное дело, не отводил. Держался в пассивно-агрессивной обороне, словно она меня не только под пытки, но и под допрос собиралась катать. Я в этой каше уже обварен. Язык себе, к хуям, отъебашу, но лишнего слова не выдам.

Милка подошла. Потянулась к бутылке. Я сразу не вкурил. Думал, порядки свои, как обычно, наводит. В последний момент засек, что ее пальцы смыкаются на горлышке, чтобы забрать бухло. Среагировал на перехват — обхватил снизу, грубо дернул. Она, естественно, тотчас потеряла контакт.

— Хватит… Тебе вставать рано… — понеслось учащенное.

Четыре слова. Каждое никак не в тему. Неоправданные паузы. Громкое и перебитое придыхание.

Но, блядь… Она говорила. Со мной говорила.

А у меня хуй стоял.

«Секс. С ней.», — эта резкая, хищная, пошлая мысль въебала точно в центр моего обезвоженного мозга и, как разрывная пуля, разлетелась микрозарядами на стороны.

Воспоминания. Фантазии. Глюки. Искажения.

Все процессы на раз включились.

В цвете. С деталями. В сверхзвуковом режиме.

Башка за две секунды вспухла. Натягивал на все это дерьмо разум, как сову на глобус. Перекрыл. Но, прежде чем управился, пульс до шизанутых пределов дошел.

— Ложись спать, Руслан.

Гасился от гнева, но волну ее ловил.

— Руслан…

Блядь, я в кизяк, а она по имени фигачит.

— Тебе рано вставать, Руслан.

Сука, заело, что ли?!

Угандошил ладонью по столу так, что стопка подскочила и откинулась на бок.

— Вышла отсюда, — рванул жестким хрипом, указывая СВОЕЙ на дверь.

Она даже не дернулась. Глазом не моргнула.

А я рассчитывал напугать.

Как еще с ней… расстаться?.. Как ее, блядь, вытравить?!

Я, нахуй, задыхался от боли.

— Не выйду, Руслан. Пока ты сам спать не пойдешь.

Не первый раз она не подчинилась. Не первый раз копнула до живого. Не первый раз пробила по основанию.

Но конкретно сейчас все это лихо истощало мою гребаную выносливость. В ноль, мать вашу.

Поправил стопку. Налил пятую. Вкатил. Чувствуя, что уже не развозит, без всяких фильтров предъявил Милке взглядом пиздец какое обвинение. Размером с те, блядь, вершины, что гордо торчали на этикетке бутылки.

Все верно. То, что делало меня мужиком — не одна высота. Целая цепь неприступных зубчатых скал.

Выстою. Без вариантов.

Продолжая продавливать Милку, сердито бахнул донышком стопки о стол. Этот стук прозвучал словно контрольный. Саданул по нервам обоим. Только она поморщилась, а я — нет. Потому что, сука, экономил ресурс. Все примитивные реакции отстегнул. То, что серьезно бурлило, срезая силы, не поднимал на поверхность. Беспощадно рушил глубинные пласты. До заводских настроек меня уже, один хер, не откатить.

Встал. Без рывков, разумеется. Но воздух качнуло.

Выполнив один слаженный маневр, чисто тактически заставил Милку развернуться к столу спиной. Все до банального просто: я с определенным расчетом перемещался, а она, в попытках держаться ко мне лицом, отражала.

— Уходи. Последний, блядь, раз говорю, — отгрузил, вбиваясь взглядом все глубже.

Пока Милка анализировала, медленно, но без остановок наступал. И чем ближе я, мать вашу, подходил, тем ниже сдвигалось мое сердце.

Диафрагма. Живот. Пах.

Все в порядке с анатомией. Но если это не сердце, я, сука, не в курсе, что за аномалия там включила жизнь.

Когда уже был уверен, что Милка не уйдет, подпер ее, вынуждая прижаться задницей к столу. Чисто на автомате еще и руками оградил, хоть и видел, что она не собирается метаться. Грудью и бедрами с ней не соприкасались лишь потому, что я в наклоне был, чтобы держать на прицеле через зрительный контакт ее, мать вашу, душу.

— Ты ведешь себя как зверь, — выдала все еще жена тем самым «библиотечным» тоном.

Спокойно и строго, но без осуждения. С тем внутренним, будто церковным, звоном, от которого по моему хребту шел резонанс.

Вливающе, блядь.

Ясен хер, лезла со своим внушением. Этим часть ее заботы выражалась. Я признавать не хотел, однако так получалось, что воздействовала не просто на сраную голову. Внедрялась, зазноба, в код сборки — в чертову цепь ДНК.

— Исключительно? — рубанул с наездом.

Но СВОЯ не дрогнула.

— Исключительно!

Пизда рулю.

А где остальное? Выпилила? На свое усмотрение?

— Хуй там, Милка, — закинул с тем тяжелым убеждением, которое самого тащило на дно. И, обнажая нутро, грубо раскидал: — Зверь не голодает из гордости. Не дохнет за веру. Не душит инстинкты. Не скидывает клыки — даже дома. И уж точно, блядь, не гасит свою хищную суть, когда его ломают. Зверь бы тебе себя пиздить не дал — в ответку кровь пустил бы, и не ебет. Так что, ХУЙ ТАМ, — добил повтором на набравшем мощности выдохе.

Она упорно держала стойкость. Но глаза… Нет, не вина из них полезла. Скорее, ответственность. Она готова была к справедливой расплате. Все прочие чувства, а привалило там предостаточно, также молча давила.

Мать вашу…

Что за баба?..

— Ну, говори, — подбил на широкую душу. С запасом чертовой боли. — Дальше, блядь, давай.

— Что говорить?

— Что испортил тебе жизнь, — озвучивая неудобную правду, мотнул головой. Самого от себя воротило. — Уже можно не скрывать. Расставим все точки. Один хуй, назад пути нет. Разойдемся с чистой совестью.

После этих слов сердце, вернувшись в сектор постоянной дислокации, с такой дури вальнуло в ребра, что я аж язык прикусил. И все равно… Ударило болью, как радиоактивными лучами. Ушло с прострелами в глотку, в спину, в низ живота. Казалось, даже руки без реакции не остались. Я чувствовал, как трескаюсь. Был бы из гранита, рассыпался бы. А так — только коррозией покрылся.

Сука…

Держался на каркасе.

— Зачем ты так? — вытянула Милка приглушенно, с дефицитом кислорода.

— По факту, — отрезал сухо. — Если бы я тогда не полез, не было бы Севы и декрета. В понедельник бы уже шароебилась в какой-то ментуре. Мечту воплощала бы.

— Я не жалею. Подожду. Сева — самое дорогое теперь, — прошептала, пуская эмоции расчетливой очередью.

Чтобы наверняка. Тра-та-та-та, и я, блядь, сложился.

— Для меня тоже.

Если она шептала, то я шипел. С нажимом. Почти свирепо.

— Знаю, Руслан.

— Когда вернусь, делить придется. Учти, — предупредил заранее.

— Учту. Возвращайся.

Я застыл.

Вперился было ей в глаза, но сам же и не выдержал. Спустился к губам. Анализировал вышедшее из них, словно мог таким, блядь, образом поймать посыл.

Глаза. Губы. Глаза. Губы.

Внутри схлестнулось две твари.

Первая парила: «Че ты телишься, как сопля? Срывай! Сейчас!». Вторая стояла на чести, которая превыше всего.

Глаза. Губы. Глаза. Губы.

Продолжал, пока не зарезало в легких. Это сказалось, мать вашу, на дыхании. Все мог контролировать, но захват кислорода и его распад на угар, боль и ярость — никак.

Глаза. Губы. Глаза. Губы.

В груди, мать вашу, плело метастазами. Именно раковой опухолью я считал свои чувства к Милке. Ужасной, блядь. Прогрессирующей. Вросшейся в позвоночник, нервные узлы, кровоток, кости, мозг. Жрущей меня изнутри.

— Еще претензии? — толкнул, как провокацию.

С таких фраз обычно быковала конченая гопота.

На характере я, сука, до сих пор был уверен, будто с моей стороны все косяки — не стоящая внимания хуета. Будто расстаемся мы только из-за Милки. Будто проблема только в том, что она не смогла прогнуться под мужика. Но, блядь… Что-то под ним требовало и требовало каких-то ебучих ответов.

— Я все сказала, — вжарила она. — Пора спать.

Извернулась, взяла бутылку и, пихнув меня в плечо, попыталась пройти с ней к мойке.

Я отступил и отпустил. Но лишь для того, чтобы увеличить радиус захвата. Не успела Милка прочувствовать всю прелесть своей свободы, обнял поперек тела и рванул на себя с такой силой, что на моменте столкновения шатнуло бесами. Бутылка выскользнула из ее рук, ударилась о плитку и разлетелась вдребезги. Я только и подумал: как легко, оказывается, раскалывается гора.

Шарахнул Милку задницей на стол. Вклинился бедрами между ног. Поймал пятерней затылок. И придвинулся, пока между нашими лицами осталось не больше пары сантиметров.

Мозги не плыли. Они стояли на дыбах. И не из-за конины. Из-за нее. СВОЕЙ. Я, хоть убей, все понимал. Ясность не канула. Откинулась выдержка. И в зону зачистки, как на амбразуру, бросился варварски скрещенный с яростью голод. Именно второй первую силой поимел. А потом — она его. Мне всего-то приходилось выгребать выхлоп. Ебаный ад… Прожигало этим психотропом до тех же костей.

— А я не все сказал, — зарядил, фиксируя ее взбаламученный взгляд. — Ты первую брачную ночь помнишь?

Смотрел в глаза и ждал, когда просядет и отвернется.

Но Милка тянула.

Тянула. Из меня. Душу.

— Не особо, — шепнула задушенно.

— Я тоже. Хули. Ты мне ее должна. Забираю.

Дал себе выход. Совершил рывок и взял цель.