Глава 11

Она бежала по дорожке, которая длинной серой лентой тянулась вдоль всего парка. В коротких шортиках, обтягивающей футболке, сетчатых кроссовках, надетых на короткие белые носки. Стройная и подтянутая. Это был легкий бег трусцой. Ее мышцы не вибрировали от напряжения, они расслабленно покачивались в такт движениям. И я замер, увидев, как волосы, забранные в высокий хвост, подскакивают на каждом шаге, а затем хлестко ударяются о ее спину.

В воздухе пахло эфирным маслом. Солнце, стоявшее высоко и палившее сегодня просто нещадно, нагревало сосны, и те источали этот дивный аромат. Она бежала в спокойном темпе, лишь изредка притормаживая, чтобы полюбоваться цветами, подвешенными к фонарным столбам. Обогнула прудик, пересекла велосипедную дорожку, игровую площадку для детей, а затем снова выбежала на дорожку, ведущую в заросли широколиственных и хвойных деревьев.

Я шел за ней. Медленно. Срезал путь, зная, где следует ожидать ее появления, или наблюдал издалека, стараясь не терять из вида. Представлял, как она вдыхает этот раскаленный воздух, приправленный маслом сосны. Как тяжело ей становится дышать, почти как в сауне, и медленно тянул носом ветер, воображая, что тот доносит до меня ее дыхание.

Я знал, где наши пути пересекутся. Ждал этого момента. Готовился к нему очень долго. Следил за ней.

Я так соскучился…

Мне не терпелось скорее ее обнять.

Остановился среди кустов и замер. Поджилки затряслись. От возбуждения, от предвкушения. Она появилась всего через пару секунд. Прямая спина, кулачки сжаты и двигаются попеременно вдоль тела, каждый шаг настолько легок, будто ее ноги совсем не касались земли. В узком заостренном лице, покрытом ровным загаром, светилась беззаботная полуулыбка. Губы едва заметно шевелились, напевая какой-то ей одной известный мотив.

Меня затрясло, едва я ощутил ее приближение. В тонких и правильных чертах лица отчетливо мелькнула ехидная ухмылка. Она думала, что мне не известно о ее шашнях. Но я видел все своими собственными глазами. Как она стояла там, рядом с ним, как говорила, как смотрела в глаза, как касалась его плеча, будто невзначай.

Асфальт мягко шуршал под подошвами ее кроссовок, в воздухе разносился легкий запах духов. Она пробежала совсем рядом, даже не заметив меня. А я мог разглядеть каждую капельку пота, скользящую по ее шее. Вышел из своего укрытия и двинулся следом, не боясь, что меня заметят. Она не слышала ни хруста веток, ни криков вспорхнувших с деревьев беспокойных птиц, ни щелчка электро-шокера, уткнувшегося острым краем ей в бок. Не ожидала нападения, поэтому и не поняла, что произошло. Дернулась и упала.

Я аккуратно подхватил на руки ее обмякшее тело, бросил на плечо и снова скрылся в густых зарослях парка. Семьдесят шесть шагов. Этот путь я прошел вчера трижды, подсчитывая. Ее тело казалось почти невесомым, и расстояние до припаркованного у дороги грузовика мне удалось преодолеть достаточно быстро.

Быстро оглядевшись по сторонам, торопливо спустился со склона, открыл дверцу машины и распахнул створки двойного дна. Уложив ее, замер. Прикусил язык, боясь произнести вслух, что сейчас чувствую, глядя на ее застывшее в смиренной, подчиненной позе тело. В ноздри, кажется, въелся аромат ее ванильного парфюма и терпкий запах пота.

«Совсем скоро, детка. Осталось совсем недолго. Я избавлю тебя от груза вины. Нам обоим станет легче, обещаю».

Наклонился, чтобы нежно погладить ее по бархатной щеке. Стянул пальцем маленький наушник, все еще торчавший в ухе, и дернул за шнур. На другом его конце повис смартфон, все еще подававший ритм зажигательной мелодии в динамики. Небрежно отшвырнул его в сторону, и тот утонул в густой траве. Я вздрогнул всем телом, пытаясь отогнать от себя желание, вгрызающееся в разум липким наваждением.

«Не сейчас. Потерпи. Совсем-совсем скоро».

Сдвинул створки днища, щелкнул замком и еще раз обвел взглядом пустое в столь ранний утренний час шоссе. Закрыл дверцы, неспешно прошел к водительской двери и сель за руль.

Очищение — вот то, что нам обоим сейчас было остро необходимо.

* * *

Прошло два месяца с операции, давшей мне шанс на новую жизнь. А значит, мы очень давно не виделись с Райаном. Маме казалось, что у меня депрессия, она била тревогу, но я каждый день старалась ее, а также врачей, в этом разубеждать. Много гуляла, каждый раз получая все новые и новые эмоции, пыталась понемногу рисовать и всякий раз натужно улыбалась, скрывая за видимой беззаботностью недосып из-за ночных кошмаров и тревогу из-за того, что продолжала слышать музыку, которую никто другой почему-то больше не слышал.

Я и сейчас почти ежедневно ее слышу.

Иногда она отдается низкими нотами в шелесте листвы, иногда звенит высокими в бренчании металлических подвесок, закрепленных над дверью. Все чаще среди толпы, стоящей на перекрестке у светофора — в мелодии чьего-то мобильника или пульсацией в звонком смехе сразу нескольких голосов незнакомцев, сливающихся в один. Начинаю оглядываться, искать, вслушиваться, и не успеваю уловить. Она тает, растворяется в воздухе, становится все тише, пока окончательно не исчезает, сводя меня с ума своей неуловимостью.

И тогда у меня кровь стынет в жилах, потому что я понимаю, что это ненормально.

«Надеюсь, ты читаешь мои письма.

Или когда-нибудь прочтешь. Ведь мне некому больше рассказать о том, что со мной происходит. А позвонить тебе я не могу. Боюсь, что услышу длинные гудки или, что еще хуже, сигнал оборвется, и тогда мое сердце зайдется где-то в глубине груди, за ребрами, и сгорит от тоски. А этого никак нельзя допустить, потому что, принимая донорский орган, я обещала заботиться о нем как следует.

И мы с ним постепенно привыкаем друг к другу. Серьезно. Заключили нечто вроде соглашения. Я люблю это сердце, как свое собственное, и оно тоже любит. Постепенно им и становясь — моим собственным. Это очень важно. Потому что если в один прекрасный день мой организм решит, что этот орган вредит нам, то он убьет его. Моя иммунная система прикончит новое сердце. Стало быть, умру и я.

Прости, что пишу тебе это. Просто мне совсем не с кем поговорить. Некому рассказать о своих проблемах, поделиться наболевшим. Своими сомнениями, страхами.

Когда я говорю с тобой, пусть даже таким образом — на расстоянии, посредством символов, складывающихся в электронное послание, мне становится легче.

Как тогда. Когда я чуть не совершила непоправимое… Помнишь?

Если бы кто-то узнал о том, что ты не дал мне совершить тот ужасный поступок… о том, что я собиралась сделать… Никто и никогда не дал бы мне новое сердце и шанс на новую жизнь.

Спасибо тебе, Райан.

Живая, благодаря тебе, Эмили».

— Дорогая, ты куда? — Спросила мама, наблюдая, как я застегиваю босоножки.

— Ежедневная прогулка, мама. — Встала, покрутилась перед зеркалом. Светлое хлопковое платье с нежным кружевом по низу смотрелось на мне все так же объемно, но уже гораздо лучше, чем месяц тому назад. Лицо успело приобрести здоровый оттенок, кожа сияла, и только впалые щеки и тревога в глазах выдавали мою подавленность и некоторую угнетенность состояния. — Поможешь?

Повернулась к ней спиной. Мама подошла и принялась застегивать пуговки на вороте моего платья.

— Не уходи надолго, Эмили. — Ее голос тихо дрожал. — Я очень переживаю.

— Пару часиков, мам. У меня ведь с собой телефон.

— И не находись долго на солнце, ладно? — Она отошла. — Обещали переменную облачность, но если… В общем, ты сама знаешь… Просто спрячься в тень.

Я обернулась и посмотрела ей в глаза:

— Помню про все меры предосторожности.

— С каждым днем приходится ждать тебя все дольше… — Мама тяжело вздохнула.

— Мой организм крепнет, я чувствую больше силы, становлюсь выносливее. — Пожала плечами. — Это полезно для сердца.

— Что именно? Загазованный воздух? — Ее брови сошлись на переносице.

— Ну… В парке я тоже бываю.

— Умоляю, избегай мест скопления людей, Эмили. — Она положила свои руки мне на плечи. — Помни обо всех рекомендациях докторов.

— Конечно, мама. — Улыбнулась я, поцеловала ее в обе щеки и направилась к выходу.

— Ты приняла лекарство? — Вопрос догнал меня уже у двери.

— Разумеется! — Усмехнувшись, послала ей воздушный поцелуй и спешно вышла на улицу.

Как же тяжело маме было выпускать своего птенца из гнезда! Как же она всякий раз переживала! Ей очень повезло, что из-за страха перед неизвестностью я месяц назад не хлопнула дверью и просто не ушла в никуда. Постепенное отдаление нас друг от друга казалось мне наименее болезненным способом разорвать пуповину, которая все еще держала нас обеих друг подле друга. Я чувствовала, что мне нужно было скорее стать свободной и самостоятельной, но маме это было нужнее. Выбраться из череды серых дней, переживаний, забот о больной дочери и зажить своей жизнью — вот то, чего она на самом деле заслуживала.