Глава 31

— Надеюсь, что недолго. — Сказала я, когда Айра заглушил двигатель своего автомобиля. Еще раз сверилась с адресом, указанным в письме. Вроде, все верно. — Скоро вернусь.

— Жду. — Старик открыл окно и откинулся на сидение.

Нервно улыбнулась и вышла из машины. Асфальт под ногами казался расплавленной магмой. Я шла, еле справляясь с нахлынувшим беспокойством, граничащим почти с ужасом, и слегка покачивалась. Правильно говорила мама, мне нужно было беречься, оставаться дома, а не гоняться за свежим воздухом по лесам и ущельям Малэма. Я обязана этим людям жизнью. Я должна была беречь сердце их дочери, как священный дар, а не подвергать ненужной опасности. Должна была выразить свою благодарность тщательной заботой о новом органе. А я…

Выдохнула.

Вдохнула медленно и снова выдохнула. Ступила на подъездную дорожку и пошла по направлению к входной двери. Дом четы Келли был добротным двухэтажным особняком с широкими окнами в белых ставнях. Газон казался идеально ровным, на дорожках было убрано, ступени сияли чистотой. Только цветы в подвесных вазонах безнадежно завяли, что говорило о том, что хозяйке дома в последнее время было совершенно не до них.

Я остановилась, так и не решаясь постучать. Замерла, боясь поднять взгляд и увидеть, что меня разглядывают через окно. Для этих людей время остановилось со смертью их дочери. Наверное, через эту самую дверь она вышла, чтобы потом не вернуться. Ее больше нет. Нет ничего, кроме ее сердца, бьющегося у меня в груди. И я не знала, как они отреагируют на меня. Огорчатся ли моему появлению или обрадуются?

— Здравствуйте. — Дверь открылась сама. Мне даже не пришлось заносить руку, чтобы постучать или позвонить. На пороге стоял седой мужчина, из-за его спины выглядывала невысокая темноволосая женщина. — Вы, наверное, Эмили?

Я коротко кивнула и вошла.

Не нужно было траурной одежды, чтобы заметить скорбь на их лицах. Она и сама стала их повседневной одеждой. То, что не скроешь за улыбкой, потому что глаза останутся такими же безжизненно серыми и тусклыми, то, что не спрятать за годами обычной жизни. Скорбь утраты. Она навсегда остается отпечатком боли во взгляде тех, кто потерял самых близких людей.

— Здравствуйте. — Выдохнула я и отважилась посмотреть им в глаза.

Сердце сжалось, качнулось, подпрыгнуло в груди. Стоило только увидеть мать, терзавшую побелевшими пальцами воротник собственной блузы и смотревшую на меня, как на инопланетянку.

— Меня зовут Эмили Уилсон.

Наступила тишина.

Мы, все трое, замерли возле входной двери, не зная, что говорить или делать.

Я чувствовала укор совести. Мой приход ничего не изменит в их жизни. Все, что у них осталось — это вещи, к которым можно было прикасаться точно так же, как когда-то прикасалась к ним их дочь. Одежда, которая еще хранила ее запах и которую можно было прижать к себе и представить, что обнимаешь ту, которой больше нет. Пленки, фотографии, дипломы — то, что навсегда останется лишь воспоминанием. И мне было невыносимо стыдно за то, что сердце, которое бьется во мне, никогда не сможет заменить им живого человека, которого они потеряли.

— Бенджамин Келли, — протянул руку мужчина. Его голос хрипел от волнения. — А это — моя жена, Рут.

— Очень приятно, — сглотнув, я опустила голову в знак приветствия.

Женщина так и продолжала стоять и смотреть на меня с приоткрытым ртом.

Что-то мелькнуло слева. Я сначала не поняла, что это было, но потом услышала стук когтей по полу. Обернулась. Черно-белый бобтейл, старый и давно нуждавшийся в стрижке. Пес застыл, глядя на меня, непонимающе. В этом взгляде не было агрессии, скорее — недоумение. Он сделал шаг, еще один, затем склонил голову набок и остановился.

— Это Санни, не бойтесь. — Произнес мужчина.

— Хорошо. — Ответила я, инстинктивно вцепляясь пальцами в сумку.

И в этот момент, собака, словно среагировав на мой голос, робко завиляла хвостом. В ее поведении ощущалась растерянность. Животное направилось к нам на полусогнутых, продолжая вилять хвостом и будто не веря своим глазам. Санни словно узнал меня. Хотя это было абсолютно невозможно. Он приближался осторожным, стелящимся шагом, медленно. Виляя уже почти всем телом и скуля, бедный пес подходил все ближе.

— Господи, Бен… — Прошептала женщина, глядя на эту картину.

И я не смогла удержаться. Наклонилась и протянула к собаке руки. Секунда, и тот бросился в мои объятия, принявшись лизать и крутиться, как заведенный волчок.

— Он испортит вам одежду, — виновато заметил хозяин дома.

— Ничего страшного, — ответила я, подставляя Санни лицо.

Влажный язык прошелся по щекам и шее. Мощные лапы уперлись в мои колени, едва не валя меня с ног.

— Я до сих пор не верю. — Надломлено произнесла Рут, когда мы, наконец, угомонили пса и устроились в гостиной.

Они с мужем сидели на диване, я — напротив них в кресле. Санни лег в ногах, продолжая обнюхивать меня и тыкаться мокрым носом в колени.

— Как я позволила этому случиться? — Продолжила женщина, прикладывая платок к припухшим векам. — Ночами мне кажется, что я слышу ее плач. Постоянно. Бесконечный, печальный плач. Она просит ее спасти. Это ужасно. Я так ее любила…

— Мне очень жаль, миссис Келли.

— Но перед самой ее смертью мы так отдалились… Если бы я знала, что больше не увижу ее…

— Тише, Рут, тише. — Мужчина погладил ее по спине.

Ему самому трудно было сдерживать слезы.

— Каждый раз, когда звонит телефон, каждый раз, когда стучат в дверь, я жду, что это будет она. Но… так не бывает. — Всхлипнула женщина, зажмуриваясь. — Моя бедная Сара…

Перед моими глазами встала картина. Ее дочь. Она лежит сейчас где-то. В какой-то коробке, совсем без кислорода. Ее тело разлагается. Все тело, кроме сердца.

- Мне очень жаль… — Снова пробормотала я.

Невозможно было спокойно смотреть на ее слезы. Если бы я только могла что-то сделать, чтобы вернуть ей дочь, непременно бы сделала.

— Я не понимала, как такое возможно. — Рут посмотрела на меня, качая головой. Ее губы дрожали. — Она лежала, моя доченька, вся окутанная проводами, датчиками, приборами. Ее грудь наполнялась кислородом, на щеках был румянец. Она словно спала. — Женщина всхлипнула так громко, что мое сердце сжалось. — Я держала ее за руку, понимаете? Она была теплой, не холодной. Я молилась о ее выздоровлении, а мне говорили, что надежды больше нет. Как так? Ведь если сердце бьется, значит, жива?

Муж крепко обхватил ее ладонь. Ему было больно ничуть не меньше.

— С мозгом произошел необратимый процесс. Вот, что они сказали. — Ее лицо исказилось гримасой боли. — Я отказывалась принимать это. Не верила. Врачи задавали все больше и больше наводящих вопросов о ее здоровье, брали анализы. Сначала я не понимала, к чему клонят, но они уже все спланировали и спрашивали мое разрешение на изъятие органов… — Было слышно, как стучат челюсти Рут от горя. Слезы новым потоком брызнули из глаз, колени заходили ходуном. — А я беззвучно кивала им. Снова и снова. Подписала, где надо. Потому что мне было уже все равно. Понимаете? Все равно.

— Понимаю. — Отозвалась я.

И это ее будто отрезвило.

— Я не думала ни о каких благих делах, деточка. Ты сидишь передо мной, живая и здоровая. Но когда я отдавала тебе сердце своей дочери, то не думала ни о чем. Мне хотелось лечь и умереть вслед за ней. — Рут смахнула слезы уже ладонью. — А когда вернулась домой, когда прошли похороны, и меня все оставили в покое… Тогда на смену апатии пришли сомнения. Вдруг я поступила неправильно? Господи… — По ее щекам потекли новые ручейки. — Я замкнулась в себе, все упрекала и упрекала. Не могла простить. Хоть никто меня и не винил, но мысли, что я могла убить своего ребенка, позволив вырезать сердце, они не давали мне покоя. К тому же… перед Богом… — Она зажмурилась, трясясь всем телом. — Бен, мою девочку похоронили без сердца…

— Не надо, Рут. Посмотри на нее. — Он указал на меня рукой. — Разве это не чудо? Наша дочь была обречена, но теперь, благодаря ей, эта девушка жива. И, значит, память о Саре жива вместе с ней.

Женщина выпрямилась, всхлипнула и посмотрела на меня. Ее тело продолжало содрогаться, руки тряслись, но в глазах лучилось некое подобие надежды.

— Можно? — Спросила она.

Я встала, сразу поняв, о чем она говорит.

— Да, конечно.

— Я эту ночь почти не спала. — Шатаясь, она приподнялась и подошла ко мне. — Все думала, как бы не заплакать, когда буду обнимать тебя и слушать сердце своей дочери.

Я распростерла объятия, и Рут, обхватив меня, осторожно прижалась ухом к груди. В эту секунду сердце необыкновенно заволновалось, заставив меня слегка вздрогнуть. Оно очень трудилось, сжимаясь и разжимаясь настолько активно, чтобы его обязательно услышали. Я обняла Рут. Так, как это сделала бы ее дочь. Так крепко и тепло, чтобы она почувствовала мою благодарность. Так, чтобы Сара могла тоже ощутить силу материнского тепла вместе со мной.

И когда аромат духов этой женщины коснулся моего носа, на мгновение даже показалось, что я всегда его знала. Таким он был удивительно знакомым. Разумеется, не мне — Саре.

— Спасибо. — Прошептала я.

И мы разрыдались все втроем.

— Вы вернули мне жизнь, счастье. — Призналась Рут, целуя мои щеки и обнимая еще раз.

— Ощущение родного. Необыкновенное чувство. — Согласился ее муж, приникая ухом к области моего шрама.

И снова не удержался от слез. Пес тоже жался к нашим ногам во время этой трогательной сцены и тихонько скулил.

— Сара была очень талантливым ребенком. — Рут подала мне фотоальбом и присела напротив.

Ее муж принес нам чаю.

— Спасибо. — Кивнула я.

— Не просто талантливым, одержимым. Лет с четырех она истязала бедный дедушкин рояль. Могла чуть не сутками заниматься, пока не добьется совершенства.

— Значит, Сара была музыкантом?

Рут сияла, делясь воспоминаниями о дочери.

— Еще каким. Любая мать бы гордилась такой дочерью. — Женщина улыбнулась. — Она была очень упертой. Если решит что-то, пока не добьется, не сдастся. Поставила цель — поступить в консерваторию, сделала. Прошла даже с произведением какого-то норвежского композитора. Лёвланда, кажется. Хотя мы все ее отговаривали, убеждали играть на прослушивании что-то классическое, например, Шопена. Но она тогда сказала, что если суждено, то ее возьмут, нет — вернется домой, в Сетл.

Я смотрела снимки Сары и не понимала, что чувствую. Конечно же, сразу ее узнала. Даже в худенькой девчушке с каштановыми волосами и огромными бантами в косах, в красном платье с белой лентой на поясе и смешных белых гольфах — все, как во сне.

— А это она на выступлении. — Сообщила Рут, указывая на следующий снимок. — Сколько приглашений на нее сыпалось после окончания колледжа! Оркестры со всего мира зазывали Сару к себе. Но она почему-то не спешила соглашаться. Не хотела бросать своего жениха, поэтому взялась преподавать в консерватории на полставки, а потом и вовсе бросила. — Женщина заметно напряглась. — Наверное, я когда-нибудь пойму, почему любовь для нее значила больше, чем карьера.

Я провела пальцами по фотографии, на которой Сара была запечатлена в длинном синем платье, сидящей за роялем. Выглядела она ровно так же, как и представала передо мной в видениях. Легкая, летящая, грациозная. Эта девушка была потрясающей, удивительной, яркой. Непонятно, почему такие, как она, должны были уходить из жизни так рано. Это жутко несправедливо.

Я перелистнула страницу альбома и застыла. Ледяные иглы смятения и ужаса вонзились в меня по всему телу. Перед глазами на секунду поплыло.

— А это… Это кто? — Спросила, указывая дрожащим пальцем на молодого мужчину, обнимающего смеющуюся Сару за талию.

Фото было сделано возле водопада.

Мать девушки, посмотрев на снимок, покачала головой и тихо всхлипнула. Тогда на помощь ей пришел муж:

— Это Дэнни, ее жених. Фото сделано как раз за пару месяцев до… происшествия. — Он закусил губу и вздохнул перед тем, как продолжить. — Это Дженет’с Фосс, здесь все и случилось. Нелепость, недоразумение. И зачем только ее потянуло туда на ночь глядя? Место такое, там не утонешь. Это еще постараться надо. Но… — Бен вдохнул и шумно выдохнул. — Она побежала, поскользнулась, упала в воду и сильно ударилась головой о камни. Дэнни бежал с ней на руках до машины, привез в больницу, но врачи уже ничего не могли поделать…

На его глаза снова навернулись слезы. Рут сжала ладонь мужа и опустила голову. А я даже пошевелиться не могла после услышанного. Меня словно ледяной водой окатили.