Глава 27 Андрей

Первые дни на больничной койке меня навещали только медперсонал, врачи и тень по ночам. Материализовавшийся из темного угла палаты, Макар подолгу стоял у аппаратуры, наблюдая за моими жизненными показателями.

В жизни весьма неразговорчивый тип, которого часто называют психом-социопатом, заметив, что я открываю глаза, трещал как заведенный. От него я узнал, что в клинике паломничество и все ждут, когда меня нужно будет навещать. Я не мог говорить, левые нога и рука были обездвижены, да и остальные конечности меня не слушались. Не знаю, сколько в меня вкачивали препаратов, но чувствовал я себя так паршиво, будто меня танк переехал. Дважды. И это пугало до холодного пота. Никто не хочет провести остаток жизни прикованным к постели, и я не исключение.

Наверное, заметив мой ужас в глазах, Макар в одну из ночей стянул мою карту и, усевшись рядом, читал мне деловито, словно он высококлассный специалист с регалиями, комментировал, делая прогнозы, когда я смогу навалять ему здоровыми конечностями.

Счет дням я потерял еще с момента, как впервые открыл глаза после аварии, которую даже не помню толком. Наверное, не сразу ко мне начали пускать посетителей.

Потом бесконечные слезы мамы, бабушки и сестры, а на отца смотреть было страшно. Мой отец самый жизнерадостный чувак, которого я когда-либо знал, и видеть на его фейсе глубокую межбровную складку было не менее больно, чем слезы моих родных женщин.

— Дед где? — спросил я у него, уже догадываясь, что неспроста он меня не навещает.

— Рядом. В соседнем боксе, — нехотя сознался папа, — не дергайся только, он уже в порядке, требует свой самовар и объединить ваши палаты. Когда он приехал в клинику, медсестры болтали, что ты в бреду требуешь кремировать тебя и что-то про опарышей. Дед услышал это и… не выдержал. В кого ты у нас такой брезгливый?

Папа улыбнулся, но в его глазах беспокойство, усталость, и только ради него я не стал задавать вопросы, не стал заставлять его переживать это все заново, рассказывая мне. И так все понятно. Дед с детства много раз говорил мне, что я его любимый внук, его гордость и его надежда. Тогда все эти слова принимались как должное и особенного значения не имели, а теперь… я понял, что не имею права больше его подводить, и я так много хочу ему успеть сказать.

Наверное, я никогда не прощу себя за то, что принес столько боли самым близким и любимым людям.

Дни были суматошными, снующий с утра до вечера персонал, врачи, посетители отвлекали меня от мыслей о Вике, но по ночам я все время думал о ней, сожалея, что ничего у нас не вышло.

От персонала и родных я знал, что она приезжает в клинику и просится ко мне, но тянул не только потому, что не хочу видеть ее жалости и слез, но и потому, что долго не мог принять решение.

Кто бы обо мне что ни думал, но я крайне редко принимал важные решения в порыве эмоций. В моей жизни было все спланировано, прозрачно и все решения были осмысленными. И вот стоило мне потерять контроль над собственными чувствами, как это привело к трагическим последствиям. Я знаю, что никогда уже не стану прежним, и не быть мне больше зарядом энергии и веселья где-бы то ни было.

— Па, передай Вике, пусть возвращается в Одессу.

Я просил отца не только об этом, но и избавиться от студии для нее и увезти из моей квартиры все, что я купил для Малявки, уверенный, что она вернется ко мне.

— Меня она не послушает, скажи сам, — возразил папа.

Малявка заглянула в палату, и мое сердце защемило оттого, какой измученной она выглядит. В огромных серых глазах, покрасневших от слез, жалость и страх.

— Заходи, Малявка! — улыбнулся ей я. — Только не приставай, а то я без трусов.

— Привет, Андрюш! — пролепетала Вика, кусая губы.

Мне не нравится это «Андрюш» вместо «Мажор», и больше всего не нравится, когда на меня так смотрят эти глаза. Словно теперь я не мужчина, вызывающий восхищение, а несчастный человечишка, которого надо жалеть и нянчить.

— Ты не простишь… я знаю. Но все равно… — роняя слезы, запричитала Вика.

— Вик, можешь слезы лить где-нибудь в другом месте? — достаточно резко остановил я эти слова сожаления. — При чем тут ты, глупая Малявка?

— Ты ко мне ездил и… звонил, а я…

— А ты все правильно сделала, Вика. И уж точно не виновата, что я решил дерево обнять, докувыркавшись до него.

И снова эти бездонные океаны серых глаз переполнены сочувствием, но ее слова режут еще хуже, чем слезы.

— Скажи, что мне сделать? Я переехать могу, жить с тобой, помогать…

— В чем? — снова чувствую, как сжимается челюсть, и от внимания Вики это тоже не ускользает. Она растерянно хлопает ресницами, пухлые губы так и застыли, прикрывшись на полуслове.

— Малявка, возвращайся в Одессу. Учись, иди к своей мечте. У тебя все получится, ты талантливая и трудолюбивая.

Вика жмурится, сгоняя с переполненных глаз слезы, и я сам готов рыдать, отпуская ее. И можно проявить слабость, махнуть рукой, что вышло не так, как я планировал. И она готова быть рядом. Вот только один и тот же результат, достигнутый разными методами, имеет совершенно иное значение для меня.

— Не прогоняй… пожалуйста, — просит Вика.

Мне до одури хочется ее обнять, прижать к себе и не отпускать, но все это уже, к сожалению, не то, о чем я мечтал. И пусть она меня возненавидит, пусть лучше снова обзывается, но ее жалости мне не нужно, равно как и основанного на этом отношения.

— Я? Как я тебя выгоню, Борзова? А вот отчислить могут запросто, прогульщица! — растягиваю губы в улыбке, не давая ей ни одного шанса вернуться в тот день, когда все могло стать иначе.

Вика молчит, наверное, поняв, что все ее заготовленные речи мне не нужны.

— Возвращайся в свою жизнь, Вик. Как ты говорила: универ, друзья, работа с Мирой. Все у тебя уже налажено и… Роберт хороший парень, Малявка.

— Мне не нужен хороший парень! Мне нужен плохой Мажор! — блеснула злость в глазах Малявки, не нравится, когда указывают. Борзовская порода.

— Вика, ты спросила, что ты можешь для меня сделать, я ответил — пожалуйста, уезжай! Не срослось у нас с самого начала. Сейчас ты разбита и чувствуешь вину, поэтому плохо соображаешь. Я помогу. Я никогда не буду оправдываться за опоздания или почему не взял трубку, я никогда не отвечу тебе, были ли у меня еще женщины или нет. Потому что я такой говнюк, Вика, мне претит быть вечно виноватым и судорожно ищущим слова, чтобы доказать свою невиновность. Такие отношения не для меня, Малявка. Уверен, ты найдешь того, кому можно верить и не плакать из-за него, переживая, где он и с кем.

В глазах Вики вспыхнуло негодование, но запищавший аппарат напугал ее, сделав и без того бледную кожу одинаковой с моими бинтами.

Адская машина, работающая обычно бесшумно, выдала меня с потрохами, как бы ни старался я изображать из себя прежнего беспечного парня. Малявка застыла с круглыми глазами, глядя, как вокруг меня засуетились врач и медсестра.

«Моя Малявка. Это ты мой бешеный пульс, ты моя эйфория, мой вечный праздник и моя мечта». Мысленно говоря ей то, что не успел сказать тогда, я снова почувствовал, как проваливаюсь в темноту, глядя на испуганную Вику. Мне так нравилось ее пугать раньше, смотреть на смешную девчонку с наивным личиком и круглыми глазами на пол-лица.

— Просыпайся, Андрюш! — знакомая побудка без прежнего окончания: «твоя Стефи приехала» заставила улыбнуться еще до того, как разлепил глаза.

— Аристов, мы так не договаривались! Когда мы ездили грабить Самойлова, ты клялся, что тоже будешь нести ответственность за содеянное! Слинять хотел?

— Твой Самойлов совсем свои активы не бережет! Дай угадаю, из-за его разгильдяйства я теперь повязан с вашей семейкой?

— Угадал. Так что завязывай симулировать, дел полно! — раздался бас от окна, и сам шкаф трехдверный нарисовался в поле зрения.

— Поздравляю! Красивые будут дети. Если в нее! — не удержался я от стеба, глядя на эту светящуюся физиономию дурного алабая.

В моем окружении оказалось столько неравнодушных ко мне людей, они приходили ко мне, с ними я смеялся и строил планы на будущее, казалось бы, намертво заколотив все прошлое внутри. Не позволяя себе раскисать и впадать в уныние от того, что отпустил Вику.

Я отчаянно хотел вернуться в свою прежнюю жизнь, где все было так, как я хочу, но уже было ничего не вернуть. Начиная с того, что, вернувшись из клиники домой, я не вернулся к прежнему образу жизни. Теперь с утра я не бегал по парку, а лишь докостыляв до лавочки в нем, сидел и смотрел на дорожки, по которым я любил носиться, на которых знаю каждую выбоину и трещину.

Конечно, ни клубы, ни тусовки теперь мне были не интересны. Бог танцпола больше никогда не сможет раскачать толпу. Чертова конструкция на ноге, с помощью которой мою раздробленную кость растили заново, мешала абсолютно во всем. Одеваться, спать, садиться в машину.

Я стал больше времени проводить с дедом и от него частенько заезжал в гости к Самойловым. Мне нравилось наблюдать за ними. В какой-то степени я даже гордился собой, что превозмог тогда свою обиду и злость, и, несмотря на то, что всем было наплевать, что чувствую, я поспособствовал сближению этих чокнутых.

Из десятков моих друзей, у которых уже есть дети, Самойлов был самым одержимым будущим папашей. Его так распирало счастье, что удерживать его в себе он попросту не мог. И дел, как он сказал, у нас действительно полно, Роман решил для будущего потомства скупить все на свете, мало-мальски относящееся к детям.

Почти полгода я держался, запретив себе спрашивать о Вике и уж тем более лазить по ее блогам. Пока однажды, тусуясь у Самойловых, ко мне не пристала Стефи с разговорами.

— Андрюш, ты самый упрямый говнюк из всех, кого я знаю. И еще я знаю, что ты из тех, кто крайне редко меняет свои решения, но ты же всегда ко мне прислушивался, правда?

— Правда. До сих пор хочу свернуть шею Самойлову, отнял у меня мою напарницу по всем проделкам!

— Тьфу ты! Не нервируй беременную женщину! Нам еще на Самойловской шее всю жизнь ехать! — закатывая свой шарик на диван, фыркнула на меня Стефи.

Никогда так не пялился на животы беременных женщин, но, похоже Самойлов туда сразу новую команду для своего регби заселил в полном составе.

— Поговори с Викой, Андрюш. Она любит тебя, балбес! Вы еще хуже, чем мы с Ромой! Оба такие гордые, просто с ума сойти! Ты ее прогнал зачем? Чтобы он там страдала, а ты тут?



— Я вовсе не страдаю! У меня все отлично! — улыбаясь во все зубы, отнекивался я, впрочем, зная, что со Стеф это не прокатит.

— Обидно. Мы с детства друг другу не врали, Андрей. И я все тебе рассказывала про Ромку! Ну, ладно. Раз так, значит, и у меня руки развязаны! — надула губы Стефи.

Что за кидалово? Женился Самойлов, а мозг все равно мне Стефи выносит? Но из-за этого короткого разговора я в этот же вечер полез в блог и инстаграм Вики.

Недавно сросшиеся ребра снова затрещали в груди, не выдерживая снова разгоняющих мой пульс ударов сердца от первого взгляда на заставку канала Малявки. Эта хулиганка поставила вместо значка, фотку своей татуировки — сердце, разделенное линиями. Фото обработано и непонятно, что это тату на ее коже, зато отчетливо видно, что это не просто линии, а буква «А», прописанная старым каллиграфическим рукописным шрифтом. И уже полгода висит статус «Отвечаю на твой вопрос, Аристов — всегда». Черт, я понять не могу, на какой вопрос! Зараза мелкая! Я же не успокоюсь, пока не вспомню!