Глава 2 · Товар дня — неприятности

Северные Древности начинались внезапно, как шрам за искусно вышитым воротом. Один поворот — и белизна иль-де-вирельских фасадов, щедро умытых светом, обрывалась, будто её вычеркнули с улиц города. Камни на мостовой становились шершавыми, как обрывки чужих воспоминаний, окна — заколоченными, перекрытыми ставнями, а вместо яркого света фонарей — лишь жалкая, тусклая пародия на свет. Время близилось к вечеру — синие сумерки медленно, но верно сгущались, скрывая под своим пологом силуэты нашего трио.

Это место не вписывалось в остальную ткань города, и всё же продолжало на ней жить, как паразит — или как забытый бог. Я слышала, как его называли: помойное кладбище, район утечек, портовый палимпсест. Я нарекла его иначе — место, откуда проще уйти, чем исправлять его. Когда Совет лет двадцать назад принялся за капитальную реконструкцию Иль-де-Вирела, деньги текли, как весенние реки: новые арки, мраморные лестницы, площади, что сияли белизной даже в дождь. Но до Древностей руки не дошли —или не захотели дойти. Там были дома с историей — да такой мерзкой, которую всем было удобнее не разворачивать. Многие постройки принадлежали старым семьям: древним, упрямым, а иногда — и политически опасным. Кто-то жил там по-прежнему — среди призраков былого величия и ржавчины. Кто-то давно уехал, но оставил за собой печати, проклятия, заклятия —которые не отменишь ни золотом, ни голосованием. Магистр Теней, Эврен, шагал со мной рядом молча, но я знала — он чует, как и я: под нашими ногами шепчет спрятанный ото всех пласт Шардена — забытые клятвы, старые, тайные алхимические погреба, обрывки сетей, по которым неспешно, посмеиваясь, скользила Тень.

— Почему они просто не снесли этот район? — спросил Ирис, качая головой и пиная металлическим носком ботинка с пути что-то очень неэстетичное и дурно-пахнущее. Я не ответила сразу — Эврен тоже промолчал. Этот баран открыто недолюбливал Талькара, считая его слишком назойливым и порой лезущим не в своё дело — это был еще один из бесконечных предметов споров между мной и куратором. Я считала —а чего надо было ещё ожидать от бывшего вора? Галантности и манер, достойных элериарха? А Хаэль всегда закатывал глаза и пытался доказать мне, что раз этот прохвост получил звание Асессора Совета — он должен ему соответстовать. Один раз он меня так взбесил своими нравоучениями насчёт моего друга, что я бросила в эту теневую рожу свою толстую записную книгу, в которой делала пометки во время заседаний Совета — та, совершив крутой вираж — прилетела ему острым углом прямо в лоб, оставляя дивной красоты алую царапину. Мы потом месяц не разговаривали — один из лучших месяцев прошлого года.

Ветер, пахнущий прелыми перьями, нечистотами и медью, потянул меня за капюшон — я вспомнила, что нужно ответить Ирису:

— Потому что боятся, что с обломками выйдет наружу то, что… или кого… они спрятали. Тайны Совета и Шардена — неисповедимы. И я бы не стала в них лезть. — я повернула голову вбок, посмотрев снизу-вверх на великий-Пятый-Лик-Совета — Магистр Теней, не смотря на нас, чеканил шаг рядом. Невысокие каблуки его ботинок стучали военным маршем. То были шаги не просто одного из Семи — это был шаг великого Мага Тени, преисполненный тихой самоуверенности и скрытой угрозы. Его молчание раздражало — не потому что было пустым, а потому что в нём чувствовалась власть. Такая, что не кричит, не требует, не угрожает. Просто есть. Я неосознанно сжала кулаки — потому что рядом с ним всегда тесно, даже если между нами три шага. Иногда мне казалось, что он слушает не мои слова, а то, чего я не говорю. И от этого хотелось кричать — он знал, как на меня давить. И даже когда молчал — всё равно давил.

Ирис щёлкнул пальцами, заставляя уличный фонарь мигнуть, будто в насмешку.

— Звучит, как начало байки. Только без счастливого конца, — буркнул он, вытаскивая из-за лацкана плаща кинжал, не совсем ради угрозы, скорее — как привычку. Друг безумно любил своё оружие — это действительно был потрясающий красоты клинок. Даже меня он завораживал, хотя я питала тёплые чувства только к своему луку; и в целом — предпочитала дальний бой ближнему. Вместо обычной гарды отполированное до блеска стальное лезвие кинжала венчала роскошная, отлитая лучшим кузнецом Шардена, бронзовая, нагая дева, инкрустированная сапфирами цвета ночного неба в самых…интересных местах. Не знаю наверняка, доводилось ли этой красотке убивать людей — но судя по тому, что Ирис любил беседовать со своей подопечной, не выходил без неё из дома и даже дал ей имя — Селин — думаю, она определенно уже пробовала кровь врагов на вкус.

— Ты думаешь, они просто забыли про эти улицы? Очень оптимистичное мышление, я бы сказала —радужное. — усмехнувшись, я бросила взгляд на заколоченное окно, где шевельнулась тень, слишком густая, чтобы быть просто ветром или мороком — и спешно отвела глаза. В Древностях лучше делать вид, что ты ничего не видел.

— Нет, — хохотнул Ирис, забавляясь с клинком. — я думаю, они специально забыли. Как забывают имя мертвого любовника.

Переулок резко свернул на улицу Серебряной Кости — чертовски поэтично! А главное, с каким намёком и уважением к серебру теневых татуировок! —будто сам уводил нас прочь от глаз обитателей Древностей. Дома сгрудились ближе, как свидетели заговора, и воздух стал вязким — тягучим от старой магии, заклинаний и утечек. Здесь пахло медью, смолой и боги знают, чем еще. И в этом запахе — Тень — её прохладное дуновение не спутаешь ни с чем, почувствовав даже один раз в жизни. Эврен остановился первым — резко, как будто аварийная остановка магпоезда — я едва не врезалась в черную глыбу его спины и тихо ругнулась, в последний момент весьма успешно отшатнувшись назад.

— Здесь, — Магистр Теней кивнул на грязные окна лавки, из которой, судя по всему, и произошла кража.

— Ну-ну… нас вообще ждут, теневик? — насмешливо спросил Ирис, присвистнув и осмотрев лавку «Мотыль и Черниль».

Северные древности — это место, где камни мостовых ещё хранят запах лошадиного пота и прогорклого вина, а фасады домов — лежат будто маски на лицах трупов. Район затаился на отшибе, самой окраине Иль-де-Вирела, за целой сетью полуразваленных арок, под чёрными тенями шпилей, как человек, который слишком много видел и теперь притворяется мёртвым, чтобы его оставили в покое. Здания здесь — старинные, с лепниной, облупленной, как высохшая кровь на кожаном плаще. Местные маляры замазывают трещины, но краска облезает уже к следующему дождю. Вроде бы более-менее чисто, вроде прилично — но стоит присмотреться, и замечаешь: древесная гниль под лаком, трещины как будто уже не на стенах, а в самом воздухе — настолько здесь было неуютно. По улицам неспешно прогуливались женщины в достаточно откровенных нарядах из тусклого шёлка —и неприятного вида мужчины с глазами, знающими цену молчанию. Здесь полно борделей, завуалированных под «чайные комнаты» и «заведения для гурманов». Всё… относительно легально, но каждый понимает, что на деле — это мягкая яма, в которую падают те, кто слишком устал от жизни — или наоборот, пресытился ею и ищет новых впечатлений. Дворы в Северных Древностях всегда тёмные. Даже днём сюда не попадает свет — будто само солнце воротит от них свои лучи. На севере района, нависая над крышами маленьких неказистых зданий — маячит полуразрушенный амфитеатр, где теперь ночуют бродяги и тусуется всякий магический сброд. Вечером здесь пахнет палёным ладаном, горячей пылью и чем-то кисло-сладким, будто сгнившие фрукты… или что похуже.

Но есть в этом всём и нечто притягательное — особая патина упадка, бархатная, желанная, как голос дорогой любовницы. В здешних переулках всё ещё можно найти редкие лавки, а в них — алхимические трактаты с живыми формулами на полях, странные кости в шкатулках, непонятные разуму вещицы и артефакты… И, конечно, самую знаменитую достопримечательность Древностей — лавку редкостей «Мотыль и Черниль», что уже давно умело балансирует на грани между знанием и безумием. Лавку держали двое — маг Мотыль и его мирид Черниль. Этот дуэт был воистину гениальным — она изобретатели — Мотыль был родом из Мехаэрии, и искусно владел своим откликом Ферона на высочайшем уровне — периодически изобретая для Совета и Иль-де-Вирела «что-нибудь этакое». Мотыль был немного не от мира сего, но определенно поцелованным самими богами — и служил доверенным лицом Совета, а именно — лично госпожи элериарха. Именно поэтому ему и было поручено дело по созданию подобия Сферы Отклика — более Ауриэль никому не могла доверить столь важный процесс.

Черниль же — был изобретателем-подмастерьем Мотыля, но, как и всякий уважающий себя мирид, служащий торговцу — помогал своему магу в организации документации, счетах и прочей бумажной волоките, которая творческим людям определенно была чужда. К чему забивать голову наискучнейшими бумажками, если вместо этого можно изобретать, чудить и вытворять? И лучшие умы Иль-де-Вирела до сегодняшего заседания Совета думали, что их приближенных точно не станут искать в такой глуши, как Северные Древности.

Лавка «Мотыль и Черниль» была закрыта. Нет, не так, как закрывают на обед или переучёт — дверь была оплетена тонкими нитями фероновой вязи — один Ферон разберет, что будет, если коснуться её без дозволения хозяев — я бы ни за какое количество кристальных булочек не рискнула. На дверном стекле мерцал символ доступа — серебряная спираль, означавшая, что ждут лишь тех, кто знает, как постучать. Или кого впустят по велению хозяев. Или — разумеется, все двери всегда услужливо открывались перед Ликами Совета — «проходите-проходите, ваша млсть, чес-н-н слово, всё законно».

— Элегантно, — пробормотала я, рассматривая затейливую вязь. В прошлый визит в лавку дверь была просто открыта. — Что делать, о великий Пятый-Лик-Совета?

— Подумай головой, пепельница.— буркнул Эврен, бросив на меня недовольный взгляд; а затем — едва коснулся серебряной спирали своим кольцом-печаткой со знаком Совета. Такие кольца носили все Лики Совета — Асессоры такой чести, разумеется, не удостаивались. Тяжелые, серебряные кольца из литого серебра с эмблемой Совета. На внешней стороне кольца тускло поблёскивал выгравированный символ — не сразу бросающийся в глаза, но — чем дольше на него смотришь, тем труднее отвести взгляд. В центре — око, почти абстрактное, с зрачком, вырезанным так, что он казался утопленным в металле. Не отражающий свет, а вбирающий его, будто маленькая пустота. Этот зрачок не смотрел — впивался, просвечивал сквозь плоти и маски, и в его присутствии трудно было не почувствовать себя обнажённым до самой сути. Око вписано в кольцо, как в щит: тонкий круг из светлого металла, почти лишённый украшений. Но за этой простотой скрывалась строгость древней печати — символ целостности, порядка и власти, что стоит во главе всего. Печать не угрожала — но от неё веяло тяжестью как от того, кто слишком много видел и знал. Не просто взгляд, а присутствие, способное напомнить тебе, что никакая ложь не скроется навеки.

Нити с двери услужливо и мягко расплелись, как бутон в обратную сторону. Дверь отворилась и нас втянуло в полумрак, ярко пахнущий лаком и жаром медных механизмов. Внутри было тихо. Но это было не той тишиной, что рождается из отсутствия звуков — а тишиной… неприятной. Как перед бурей, когда лес замолкал, а его обитатели прятались по норкам в ожидании чего-то страшного. Полки тянулись до потолка, плотно уставленные артефактами: неизвестного рода зелья в кристаллических ампулах, компасы, что мерцали при взгляде на север, непонятные кольца с движущимися знаками (кажется, тоже что-то типа указателя пути), стеклянные шары с заточенными внутри… чем? кем? В лавке было темно, душно и невероятно тесно. Пространство будто нависло над нашей троицей, намереваясь сожрать и проглотить. Я поежилась от неуютности места, отодвигаясь от мужчин — мол, негоже приличной деве стоять столь близко. Шучу, я просто на службе — надо держать лицо, не подумайте там, что мне палец в рот не клади. Еще как клади — могу и откусить. И не только палец.

— Вы опоздали, — отозвался тихий голос. — На два часа и тридцать восемь минут. Мы уже давно заварили чай — надеюсь, вы пьёте горькое?

Мотыль, хозяин лавки, вышел из-за ширмы. Выглядел он, как всегда, чертовски очаровательно — и при этом умудрился запачкать халат машинным маслом. Высокий, угловатый, в тёмно-бордовом халате с золотыми узорами и расстёгнутым воротом, из-под которого выглядывали ожоги — следы неприятной истории, когда маг чуть не погиб, в очередной раз создавая шедевр артефактной магии. Седые волосы, уложенные в неестественно строгий узел, оттеняли глаза: серые, блестящие, хитрые и слегка безумные.

— Мы ожидали вас раньше, Магистр, — он кивнул Эврену. — И, разумеется, госпожа Асессор. Айлин Мирст. Серебряные метки — заметки самой Тени, настоящая честь. Впечатляет.

Я чуть прищурилась в ответ, склоняя голову набок. Когда такие, как Мотыль, начинают разговор с комплимента — значит, они хотят, чтобы я была у них в долгу. Или я уже в долгу — просто я ещё не заметила. Торговец определённо не из тех, кто раскидывается добрыми словами. Он смотрел наигранно невинно, слишком невинно для того чтобы это было честно. Прямо-таки святой в лавке с порохом. И нет, я не питала иллюзий: Мотыль был не гением — гении хотя бы оставляют инструкции. Он — ходячая катастрофа с мозгами, которые Совет держал под замком. А теперь его лавка — в центре расследования. Прелестно. Осталось только, чтобы один из его умных чайников заговорил в защиту. Но — его допросом займутся лигаты. Наша задача — изучить теневые отпечатки и саму лавку, не более.

— А вы, господин?… — наклонил голову Мотыль, с интересом рассматривая Ириса.

Тот в ответ отвесил чрезвычайно глубокий поклон — боги, вот позер, прямо не хватало реверанса — и представился:

— Что вы, млорд, какой я вам господин. Ирис Талькар, — протянул он руку для рукопожатия, которую Мотыль охотно принял. — Асессор Совета, прибыл с нашей мини-теневой делегацией. На наших друзьях Этерны лежит ответственность за магические отпечатки, а на мне — за исследование физического состояния вашей лавки. Авось где улика обронена, или клочок ткани оставлен, ниточка, пылинка, след… а я, знаете ли, Совету многих помог поймать да на чистую воду вывести. — хищно прищурился Талькар, невзначай отодвинув полы плаща для демонстрации любимого клинка.

Радость Ирису в глазах торговца… слегка поубавилась.

— Черниль! — позвал он, не оборачиваясь. Откуда-то из угла, вставая из-за кипы свитков, медленно поднялся второй обитатель лавки. Черниль. Маленький мирид, с мехом цвета выцветших чернил и огромными янтарными глазами. Одет Черниль был в строгий классический жилет, от которого веяло страшным бухгалтерским пафосом. Бойтесь, денежки, бойтесь, дарии, кнаты и фрасы — я вас всех посчитаю! — прямо-таки кричал весь его образ. Черниль держал в лапках пухлую папку, исписанную аккуратнейшим почерком. Хвост — бодрый, направленный вверх, пушистый, точный и выверенный, как восклицательный знак в конце высказывания. Вот такой восклицательный знак!

— Не наследите мне тут! — не здороваясь, зашипел Черниль, подходя и грозно глядя на наши грязные ботинки. — Мы буквально вчера провели генеральную уборку. — он нахмурил пушистые брови и вернулся к делу, оглядывая всех нас. — Хищение произошло сегодняшней ночью в третьем часу. Мы проснулись от шума, обнаружили кражу и сразу сообщили об этом лично госпоже элериарху. Удивительно, но проникновение произошло через задний люк — тоже опутанный в целях безопасности вязью. Она была видоизменена, видно, что кто-то заходил. Мы редко пользуемся задним входом и поэтому он всегда заперт на заклинание, войти могут только свои или по приглашению, но, по всей видимости…

Ирису не нужно было приглашения. Он всё-таки до сих пор был вором — из тех, кто мог взломать восемь замков с закрытыми глазами, и только потом спросить, зачем они вообще были нужны. Пока мы отвлечённо говорили с Мотылём и Чернилем — о том, где располагался артефакт, о причинах его нахождения в лавке, о том, сколько он пробыл в магазинчике, и, конечно, о том, кто знал о нахождении Сферы Отклика здесь; он скользнул вглубь лавки — как дым, как мысль, которую невозможно было поймать за хвост. Его глаза цепким взглядом скользили по деталям: неровно сдвинутые полки, крошечная трещина на витрине, едва заметный осколок стекла в углу, где, по идее, не должно было быть ничего хрупкого.

— Здесь был кто-то очень лёгкий, — пробормотал он себе под нос, присев у витрины. — Или… очень осторожный. Вроде не задел ничего, но вот эта пыль… — он провёл пальцем по полу. — Она не отсюда. Смотрите, здесь есть маленький камешек, — он показал на действительно крошечный кусочек камня, который будто выпал у кого-то из подошвы ботинок. — У вас были посетители после того, как вы обнаружили пропажу? И, говорите, генеральная уборка была вчера вечером?

Мирид и Мотыль отрицательно, синхронно покачали головами, уверив нас, что ночью они сразу отправили тенегласс прямиком в Совет и закрыли лавку. А Черниль начал упоенно вещать о том, как он вчера драил старое дерево полов, смахивал пыль пушистыми пипидастрами — и в целом пересказал всю свою уборку чуть ли не поминутно. Это не было супер-важной информацией, но мы вежливо его выслушали — вдруг всплывет важная деталь? Хоть допросы — не наша специфика, и торговцами займутся позже — любая крупинка информации могла быть чрезвычайно значима.

— Не исключено, что это подобие улики принес кто-то из нас на ботинках, вор. Мы буквально шли сюда по морской набережной. —презрительно фыркнул Эврен, прислонившись плечом к деревянной балке, возвышающейся посреди лавки.

— А вот и нет, — не оборачиваясь, отозвался Ирис, пропуская колкость Магистра мимо ушей и не переставая изучать пол. Он наклонился ниже, провёл ладонью по доскам, будто выслушивал их сердцебиение. — Эта пыль сухая, мелкая. Не с улицы. Там сегодня дождь прошёл, ты сам видел и наверняка промочил под ним свою ограниченную башку. С набережной мы бы принесли на ботинках грязь, соль… А это — как известь. Или… — он прищурился, рассматривая внимательнее. — Молотый камень. Что-то вроде того, что используют в подвалах старых хранилищ, чтобы осушить воздух.

Я встрепенулась и переглянулась с Эвреном. Он чуть заметно закатил глаза, но примирительно поднял руки и признал победу за Ирисом. «Твоя взяла, вор,» — буркнул он, засунув руки в карманы пальто. Всё в нём, как всегда, было камнем, но глаза резко потемнели еще сильнее от внимания и сосредоточенности. Мы что-то нашли. Он, в отличие от Ириса, не комментировал вслух, но мысли его явно не были праздными. В голове у меня закрутились шестеренки, медленно, но верно складывая пазл из кражи Сферы Отклика, теневой магии, подвалах… старых хранилищах… Кто-то снял фероновую вязь, прошёлся через заднюю дверь и вернул всё обратно, но…

Черниль и Мотыль тихо переговаривались в углу лавки, расположившись за чайным столиком и здраво решив не мешать нам. Ирис еще раз осмотрел пыль, уточнил у Черниля еще раз, когда проводилась генеральная уборка — в сотый раз получив ответ, что вчера вечером — утвердительно кивнул. Значит, эта улика определенно появилась сегодня ночью, в момент кражи.

— Кто-то снял фероновую вязь, прошёл через заднюю дверь и вернул всё обратно, но… — озвучила я свою мысль и остановилась, чувствуя, как у мысли вдруг прорастает корень. — Но мы же можем её опросить. Вязь. — я повернулась к Магистру Теней, встречаясь взглядом с его черными глазами — тихая дуэль пепла и угля.

— Ты… хочешь вызвать отголосок? — Эврен удивленно поднял тёмную бровь. Но голос его отнюдь не звучал как запрет, скорее, как согласие, завуалированное сомнением — «а справишься ли ты, трава в капюшоне?». Трава в капюшоне — любимое обращение Магистра Теней ко мне в те моменты, когда я его раздражала — но еще не до той степени, чтобы меня придушить. Трава — потому что я всё-таки травница, а в капюшоне — потому что я очень любила прятаться под его серым покровом. А вот если у Хаэля возникало желание протянуть ладони к моей шее — тогда он по-военному коротко гаркал «МИРСТ!» — вот тогда стоило уносить ноги.

Я чуть помолчала, задумчиво осматривая лавку на предмет теневых следов — все тянулись от того места, где Ирис все еще любовался полом, к заднему выходу — там следы тени от артефакта были видны ярче всего.

— Если вдруг вязи касались, а её касались, чтобы открыть… мы можем попробовать посмотреть, кто и чем это сделал. — хмыкнула я. Затея сомнительная — так как не факт, что мы что-то внятное увидим и вообще — что мы что-то увидим, но сейчас — это единственное, что мы можем попробовать. И, конечно, это определенно лучше, чем ничего. Я поправила прядь пепельных волос, выбившуюся из косы, заправила её за ухо, разгладила полы плаща. Нервничаю. Что-то определённо не то, в самом воздухе витало ощущение важности происходящего — все моё нутро вопило о том, что это — определенно не рядовая кража.

— Только если не прошла полная ночь, — добавил Ирис, вставая с пола, отряхивая руки и прислушиваясь к нашему диалогу. — И, если заклинание не перебили другими магиями — эй, гении, к вам никто не заходил после пропажи? — кинул он в сторону чайного столика, обращаясь к притихшим хозяевам.

— Никак нет, — в унисон ответили Мотыль и Черниль, а Мотыль добавил: — После того, как обнаружилась пропажа, я решил не обновлять заклинания — только наложил вязь на входную дверь, чтобы посетители не зашли. А про задний вход вообще мало кто знает. Я, кажись, вообще никому о нём не рассказывал — нужды особой не было.

Эврен кивком поблагодарил торговцев за ответ и подошёл ближе к несчастной двери, к месту, где едва заметная серебристая вязь тонкой нитью обвивала деревянную раму двери. Прежний узор был нарушен, это было видно — поверхность ткани магии словно бы опала, как трава после чьего-то шага, — но остаточный узор всё ещё дышал в воздухе, как тепло над углями.

Я сосредоточенно заняла позицию рядом с Магистром — мы всегда действовали по одной схеме — он призывал Тень, используя заклинания Этерны, а я смотрела. Нет, не для того, чтобы просто посмотреть, как работает великий Пятый-Лик-Совета, как вы могли подумать: а для того, чтобы…увидеть. Парадоксально, но хоть мы и были с куратором схожи по уровню магии — у меня была намного больше чувствительность к ней, я видела и ощущала даже самые малейшие колебания Тени. Не знаю, возможно, мне помогали в этом серебряные теневые татуировки — ведь у Магистра их не было, а меня эти узоры согревали от шеи до кончиков пальцев.

Он протянул руку к вязи. Тотчас на кончике указательного пальца, увенчанного тяжёлым кольцом-печаткой со знаком Совета, загорелась мерцающая, серебристая тень.

— Tenebra vestigia, — выдохом произнёс он. Голос прозвучал приглушённо, совсем негромко, но мир вокруг моментально вздрогнул, как вода, в которую уронили камень. Серебристые орнаменты на моих руках едва заметно засветились, заботливо откликаясь, пытаясь прильнуть к призванной теневой магии. Из-под ладони Магистра расползлась тень — не мрак, а тусклый серебристый свет, будто сама ночь пролила каплю своего лунного марева. Воздух вокруг задрожал, стал плотным, как вода в глубоком колодце. Пространство чуть сместилось, размываясь — я напряженно всмотрелась, медленно приближая лицо к двери… и тут из складки пространства появился серебряный теневой вихрь — аккурат на месте примятой фероновой вязи на двери. Я задержала дыхание — как будто бы лишний выдох мог спугнуть магию Этерны! Представляю, как Этерна возмущённо шипит — о, ты дышишь! Какой ужас, ретируюсь!

Я, отбросив идиотскую, по-нервному смешную мысль, вгляделась еще сильнее в дымчатое изображение. Из мягко поблескивающего светлого серебра Тени медленно поднялся силуэт — чужая рука, прислоняющая к вязи кольцо… знакомое кольцо… это что?… эмблема…Совета? Я тупо поморгала несколько секунд — кровь в жилах мгновенно превратилась в лёд. Татуировки обдали меня холодом, температура в лавке словно вмиг упала на несколько градусов. Ладони неприятно вспотели — а затылок под густой косой серых волос моментально взмок противной прохладой. Прах. Пеплов прах. Прахов пепел. Нет, это бредни какие-то. У меня га…

— Пепел, скажи мне, что я потерял хватку в Тени и вижу полную чушь. Скажи, что у меня галлюцинация, мне ведь кажется? — негромко спросил Эврен, тоже приближаясь к вихрю — и в его голосе было больше холода, чем обычно. Я бы сказала — самый северный и старый айсберг мира был бы определенно теплее, чем тон Хаэля прямо сейчас.

Мой рот бестолково открылся для ответа и сразу закрылся. Я проигнорировала Магистра и напрягла зрение еще сильнее — может, я всё-таки ошибаюсь? Может, недосып дал о себе знать? Может, я сошла с ума? Но нет — теневая рука неумолимо, раз за разом повторяла одно и тоже движение — касание кольцом к вязи. И на кольце этом гордо красовался знак Совета Семерых.

— Я… мне сказать это вслух? Ты видишь… знак? — тихо, так, чтобы услышал только Хаэль, спросила я, отводя взгляд от теневого воззвания. Я чуть повернула голову, практически нос к носу столкнувшись с мужчиной. В такие странные, воистину странные моменты — которые, слава богам, бывали в нашей работе редко — он прекращал меня раздражать, и я начинала его воспринимать правильно: как строгого, истинного профессионала, действительно великого Мага Тени. Я нахмурила брови и встретилась взглядом с его — и в этом немом диалоге, щедро приправленном холодной обескураженностью, пустым ощущением непонимания происходящего, глупой растерянностью и… ворохом сомнений — было сказано намного больше, чем скажи мы друг другу сейчас хоть тысячу слов.

— Потом, — быстро бросил он, отстранясь и разрывая заклинание. — Сейчас — не перечь мне, лучше — помолчи и ничего не говори о том, что ты видела. — еле слышно пробормотал Магистр, жестом приказывая следовать за ним к центру лавки. Я чувствовала, как в груди, упираясь в серебро татуировок, нарастает тяжесть, как будто лавка вдруг стала тесной, воздух — вязким. Если печать сняли своим кольцом, значит, кража была не просто дерзкой — она была…позволенной? Или, по крайней мере, не остановленной. А может, в Совете завелся предатель? Но для чего? С какой целью? Кто? Почему? А почему тогда госпожа элериарх преподнесла это как трагедию, если сама же это и могла подстроить?… Тихие шаги нашей маленькой, но гордой теневой делегации немного притупляли гудение мыслей в моей голове, но я старалась не выказывать никакого удивления.

А что такого, я, может, каждый день становлюсь свидетельницей государственной измены! И ведь правда. Кто-то утром варит от бессонницы, а кто-то — помогает раскрывать заговоры против Совета… в самом Совете? Боги, я уже скользила по чужим интригам, как по льду. Невероятно тонкому льду. Вот только ни один учебник не готовит к тому, как пахнет магия предательства — холодным потом, медью, затхлой тишиной, в которой шепчутся чужие намерения. И ни одна лекция в Круге не рассказала мне, что делать, если ты стоишь по горло в чьей-то тайне и даже не знаешь — безопасной ли? Нет, не так — насколько опасной? Может, это уже не совпадение. Может, меня просто тянет туда, где всё трещит по швам. Сердце билось уже где-то в горле. Я вдохнула на четыре счёта, задержала дыхание на четыре секунды и глубоко выдохнула на раз-два-три-четыре — стало чуть легче. Я аккуратно и незаметно вытерла вспотевшие ладони о плащ.

Но осознание всё равно било в голове набатом — и вмиг стало еще неуютнее. Тень нельзя было подкупить. Тень не лгала. Не ошибалась. Никогда. Мы это оба знали. И потому напряженно молчали — потому что истина, которую она показала, была куда хуже предположений и догадок. Я уверена, что богиня Этерна сейчас весело хохотала, изящно похлопывая в ладошки и болтая в воздухе своими красивыми ножками.

Мотыль и Черниль настороженно переглянулись, но Эврен не дал им и шанса задать много вопросов — в его походке было что-то неотложное, холодное и уверенное, как у воина, что уже услышал свой смертный приговор. С каждым его шагом воздух вокруг будто сжимался, вяз, как смола. Я встала рядом, взглядом буравя свой оплот спокойствия — Ириса — тот вопросительно поднял тёмные брови, отталкиваясь плечом от балки и заправляя ладони в карманы пальто. Я лишь едва заметно отрицательно покачала головой — большего другу не надо было. Он понял, что мы что-то нашли и сделал самый непринужденный вид, неторопливо перекатываясь с носка на пятку.

— Магистр, Асессор, что вы видели? Для нас со стороны — это было просто как дым. — всё же нарушил молчание Мотыль, осторожно, почти нежно.

— Остатки искажённой вязи. Не больше, — Эврен легко, небрежно соврал без запинки, глядя прямо ему в глаза. Я аж обалдела.

— Следы подделанного приглашения на вход. Возможно, вас предал кто-то из тех, кому вы когда-либо давали разрешение на вход через вязь. Бывшие работники? Уборщица? Сработано грязно — определенно дилетант. Но, отдать должное… маскировка хорошая. Будем искать и нечистого на руку, и саму Сферу Отклика. Не забудьте, что завтра к вам для допроса явятся лигаты Шардена во главе с Хранителем Законов Рейлтаном. Не рекомендую… злить его. И покидать лавку до их появления, а если вздумаете избежать допроса — поверьте, ни в одном уголке Эвмонара вам не скрыться от господина Лаэрка.

Он соврал! И я не выдала его! Не потому что согласна. Потому что ехидно восхитилась тем, насколько спокойно он это сделал. Надо же — даже ни один мускул на лице не дрогнул! Настоящее мастерство! Ни одной запинки, только уверенность в своих словах. Признаться, я поражена — интересно, это я его научила так виртуозно врать? Или это у него врождённое? Боги, великий Пятый-Лик-Совета врал! Врал и не краснел — от такого удивления даже кровь в моих жилах немного разморозилась.

Ирис что-то тихо сказал про подвал и следы, предварительно изъяв единственную улику — несчастный камешек; Черниль тут же деловито загудел, что сегодня же проверит списки хранителей старых (как каламбурно) хранилищ, и я кивнула — будто бы тоже участвую в разговоре, будто бы всё так, как должно быть. Мотыль что-то проговорил про то, что подготовит имена всех тех, кому когда-либо дозволялось войти через вязь. Кровь потеплела, но внутри всё равно всё стягивалось в узел, как мышцы перед падением. Вязь разорвали, варварски открыли кольцом Совета. Кольцом, что носили только Семеро. Значит… кто-то из них. Или кто-то, кому доверили его. А может, кто-то, кому позволили. И Эврен это видел. И промолчал.

А может, это был сам Эврен?…

Зачем? Почему? Для чего? Но в груди холодно бил набатом, возглавляя мою гору «зачем-почему-как-для чего» один-единственный, самый важный вопрос:

А если это я просто не вхожу в их заговоры?… История с Кругом повторяется?

Мы вышли из лавки один за другим — сначала Ирис, потом я, а следом, с задержкой в полшага, Эврен. Воздух снаружи казался слишком лёгким после того, что мы только что видели, и будто нарочно пах… выпечкой? — как насмешка. На улице было тихо, слишком тихо для вечера в таком некультурном районе, как Северные древности. Ирис было открыл рот, но Эврен грубо оборвал его: «Не здесь. Идём»

Он летучей мышью, взметнув полы своего черного пальто, свернул в переулок Дубовых Лестниц, который взялся как будто бы из ниоткуда. Мы молча последовали за ним, тихо оставляя за спиной лавку, как будто она могла взорваться от любого неосторожного, лишнего слова.С каждым шагом становилось темнее, будто мы спускались куда-то, где свет — только воспоминание. Наконец, наше трио остановилось в затхлом дворике, заброшенным и заросшим, за старой мастерской, где когда-то чинили часовые механизмы. Ржавые шестерни валялись в траве, пачкая засохшие осенние травинки — грустное зрелище.

Эврен развернулся. Лицо — как вырезанное из стали, брови сдвинуты — весь его вид кричал о предельной собранности. Черные волосы нещадно трепал ветер, грубо выдирая пряди из собранного низкого хвоста. Он посмотрел на Ириса, потом на меня, и в этих его взглядах не было ни упрёка, ни заботы — только тяжесть. Груз того, чего мы ещё не знали. Он просто смотрел на нас так, как смотрят на будущих соучастников. Боги, лучше бы он начал орать на нас за то, что мы снова себя как-то неправильно повели, чем просто… молчал. В молчании этом крылось намного больше, чем в тысяче сказанных слов. Магистр неожиданно и несдержанно потёр лицо ладонями —кольцо на его пальце насмешливо блеснуло, как бы напоминая, кто сегодня истинный гвоздь программы.

— Это не просто взлом. Это — предательство. — Он выдохнул, как будто это слово жгло язык. — И если я прав…то за этим стоят те, кто носит кольца. Думаю, какие кольца — объяснять не надо.

Слова упали между нами, как кинжал без ножен — с грохотом, разрывая, нарушая привычный ход вещей.

— Кто? Зачем? — Ирис удивлённо поднял брови, переглянувшись со мной. Я лишь молча кивнула, подтверждая слова Магистра.

— Завтра, — кратко отрезал Эврен. — Девять утра. Мой кабинет. Без опозданий. Без лишних слов. Ни с кем. Никаких обсуждений. Пока — молчите.

Магистр сделал три быстрых шага от нас, собираясь уходить, но на полпути вдруг обернулся:

— Мирст. Завтра возьми с собой Эльсу. Со всем, что у неё есть. Скажи — я разрешаю.

Я чуть приподняла бровь.

— Со всем, что у неё есть… с тем, что у неё есть на… Семерых?

— Особенно это. — кивнул Магистр и быстро исчез за поворотом на выходе из дворика, не прощаясь. Ирис тихо присвистнул — мол, «подруга, ну мы и влипли.» — я тихо ругнулась в ответ. Пепел, почему снова я! Почему мы просто не можем жить спокойно?

Мы вышли из дворика — Ирис, коротко попрощавшись, свернул на улицу Речной Сетки — его путь лежал на юг, к Кварталу Молчаливых Фонарей. Молчаливые Фонари, или «молчуны» — как ласково прозвали этот район иль-де-вирельцы — полная противоположность Северных Древностей —прекрасный, страшно богатый, зажиточный район. Одним богам известно, как Ирис заработал… или наворовал? себе на домик в этом квартале. А я в душу другу никогда не лезла — захочет, расскажет сам.

Я осталась одна — шагнула на выщербленный камень у края переулка — и тут же почувствовала, как под ногами дрогнуло что-то старое, усталое. Мир за спиной — лавка, ржавые шестерни, слова Эврена, определенно вопиющая дикость происходящего — всё это ещё дрожало в памяти, но улицы Иль-де-Вирела уже тянули в свою вязь, как будто пытались успокоить меня, разложить всё на понятные вещи, якоря для шокированного сознания: ночь, улица, фонарь, лавка.

Я неспешно шла вглубь, в сторону Центрального Кольца — сердца города, где кипела торговля, пахло дорогим табаком, кристальной солью и выпечкой с Туманной площади. Мой дом был в Квартале Старых Перекатов, районе между тремя главными магистралями — улицей Скрипущих Фонарей, Сагровой линией и улицей Ласточек. Здесь жили те, кто умел скрывать свою значимость — скромные, как я, травники, архивисты, чтецы старых рун — ну да, и что, что наши дома стоят как годовой бюджет небольшой деревеньки? Здесь дома были… немного выше, чем надо (по высоте или по значению — думайте сами) и сильно старше, чем принято. Мой — пятый с конца на Теневой улице. Символично, не находите?

Я миновала Переулок Багровой Ивы, где висели смешные красные бумажные фонари с нарисованными рунами, и свернула на Закатную Пыльцу — узкую, шедшую в гору, почти вертикальную улицу, по которой лестницы ввысь вились как корни дерева — здесь было много камерных забегаловок, чайных — совсем крохотных, но улица брала количеством и огромным выбором заведений. Знакомый старик в широкополой шляпе кивнул мне — у него, как всегда, в руках были хлебные крошки для городских ворон. Вороны, кинув на меня презрительный взгляд — тоже бегло кивнули, приветствуя, но — определённо, в своей наглой манере. Одна даже каркнула мне что-то вслед — вот нахалка!

«Это не просто взлом. Это — предательство»

Эти слова всплывали вновь и вновь, как старая, заевшая песня, которую никак не выбросить из головы. А кто предал?

«Особенно это.»

Словно Магистр знал. Он знал, что у Эльсы есть что-то, чего не должен был знать никто. Даже я. Странно, как легко я приняла это. Не удивилась. Не испугалась, лишь ощутила внутри глухой отклик. Как если бы где-то в глубине уже давно знала: всё это — не совпадение. Ты снова в грёбаном эпицентре неприятностей, Айлин.

Я остановилась у булочной на углу Переходного склона — в витрине светилось мягкое золото багетов и пирогов. Именно этот запах я почувствовала в самом начале. Выпечка. Как насмешка. За стеклом милая, полная, ярко-рыжая мирида-пекарь перекладывала горячие булки. Жизнь шла. Никто не знал, что внизу, в лавке у Древностей, мы только что наткнулись на край чего-то большого, шепчущего, древнего. Захватив у доброй булочницы парочку кристальных булочек к чаю — я тихо свернула на Улицу Забытой Воды. Здесь один из каналов был засыпан ещё до моего рождения, но воздух всё ещё всегда пах сыростью и камнем. А потом взяла курс на свою улицу, Теневую. Надеюсь, Торш не сильно волновался, уже вернулся домой и хоть что-то поел. Я сильно задержалась сегодня, а мой мирид имел, хоть и милую, но определённо дурную привычку не садиться за стол без меня.

Я шла медленно — от усталости каждый шаг отдавался в черепе гулом. Мысли, как сорвавшиеся книги с полки, падали беспорядочно — одно слово Эврена, произнесенноё его холодным баритоном — снова и снова: предательство. Я знала, о чём он говорит — и от этого было только хуже.

Теневая улица встречала меня своим привычным шёпотом. Здесь дома были богатые, зажиточные, но с лёгким налётом прожитых лет — вросшие в камень, как лишайник, с потемневшими крышами и широкими, потёртыми окнами. Лишь множество магических фонарей с янтарными сердцами несли тепло, не сильно яркое, но живое. Местные давно привыкли к тишине — Теневая не терпела суеты. Её можно было сравнить с чопорной дамой элегантного возраста — той, что всегда носила шляпку, кружевные перчатки и меняла туалеты к каждому приему пищи.

Мой дом стоял пятый с конца, как всегда — чуть в стороне от остального мира, будто сам себе был убежищем. Его легко было пропустить, если не знать, куда смотреть: тёмно-серый фасад, через который кое-где пробивался плющ, а по стене плелась жиластая глициния, что цвела раз в год — аккурат в день смерти родителей. Перед домом — небольшой палисадник, где среди горшков с иссопом, шалфеем и полынью, привычно цокали когти Торша, если он встречал гостей. По весне мы ставили сюда столик, плетёные стульчики и небольшой диван — и каждый вечер превращался в ритуальное чаепитие, которое проводилось за тёплыми беседами и созерцанием смешных пиккил, которые игрались в растительности со светлячками.

Серебристая калитка встретила меня скрипом — «хозяйка, яви-и-и-и-лась». Гравировка на её поверхности чуть светилась в полумраке: вязи защиты, метки рода Мирст и, конечно, теневые заклятия тишины, отвода глаз и всякого такого. Иногда очень удобно владеть тем, что другим неподвластно — порой это дарует определённую…приватность. Над калиткой колыхнулся колокольчик — звякнул чуть слышно — но в окне прихожей тотчас загорелся свет —конечно же, Торш был дома и услышал волшебный, желанный динь-динь, возвещающий о моем возвращении.

Внутри было тепло. Воздух пах пеплом, травами, мёдом, сушёной календулой и чем-то туманным — остаточным следом магии, что впиталась в стены. В прихожей меня уже ждал Торш, переодевшийся в домашний зелёный костюм — смешной, пушистый свитер, носки в тон и такие же штанишки.

— Живая. — недовольно проворчал он, обнюхивая мой плащ и забирая бумажный пакетик с булочками из моих рук. — Я уж начал думать, что тебя снова занесло в катакомбы с идиотами.

Я сбросила плащ и чмокнула его в тёплый, мягкий, пахнущий мёдом лоб.

— Почти. Только вместо идиотов — совет, вместо катакомб — Зал Совета. Всё как обычно… вот только…

Торш заинтересованно навострил уши, вглядываясь янтарными глазами в моё лицо. Я закрыла за собой дверь и, прошептав тихое «Ignira». — зажгла все лампы, прошла в гостиную. Всё на месте: мягкий диван, в котором можно утонуть, подушки с вышивкой, старинный стол, заваленный записями и пузырьками с настойками. Резные деревянные полки с книгами, подпёртые валунами и полевыми цветами — да, отличная опора, я знаю. Но я всё-таки травница — питать слабость к цветам — моё кредо. Я опустилась на диван, без сопротивления проваливаясь в его уютную бездну. Торш мягкими шажочками приблизился, расчистил на столе место и поставил на чайник чая из плачущей мяты. Когда только успел заварить? Мирид достал из пакета булочки, располагая их на белом блюдце с золотой каёмкой по краю.

Я благодарно улыбнулась и прикрыла глаза — надо было проверить качество охранных, защитных заклинаний, а главное — теневых заклятий тишины. Прислушавшись к теневым колебаниям — всё было в порядке — я, наконец-то, расслабилась и застонала, откинув голову назад, на спинку дивана.

— Не томи! Рассказывай! — Торш забрался на диван и лёг рядом, в качестве подушки избрав мои колени. Я задумалась всего на мгновение — могу ли я просветить Торша? Он же Хранитель моей Нити и априори не может нанести ни мне, ни чему-либо, связанному со мной — вред. Здраво рассудив, что врядли мой мирид захочет быть убитым от нарушения Ритуала Доверия — я коротко, но в красках пересказала ему все детали произошедшего. К концу моего эпоса сонливость Торша моментально испарилась, уступая место серьезной заинтересованности и взволнованности.

— То есть ты хочешь сказать… — прежде чем продолжить, он воровато оглядел гостиную, как будто кто-то хитрый, маленький и проворный мог спрятаться в пучках лаванды и подслушивать. — Что в Совете есть предатель? Что кому-то настолько плевать на расположение самой госпожи элериарха, что он… или она… решили так грязно лишиться своего положения?

— Да, похоже на то. Мы пока сами не знаем, кто бы это мог быть, у нас нет подозреваемых… будем обсуждать это завтра в кабинете куратора. Вместе с Талькаром и Эльсой. — прогудела я, закрывая лицо ладонями. Боги, какой тяжелый, сложный и длинный день — голова просто раскалывалась.

— Магистр Теней решил допустить к этому даже господина Ириса? — присвистнул Торш, и кисточки на его ушах затрепетали от удивления. Он поправил высокий воротник шерстяного свитера (зачем ему еще дополнительный слой шерсти?) — Если он доверяет в этом деле даже Талькару — кажется, всё серьезно. Что вы скажете Совету? Вы ведь должны… ну… отчитаться о проделанной работе? — мирид задумчиво почесал шею.

— Не знаю, Торш. — ответила я, рассматривая сквозь просветы между пальцами потолок гостиной — чудо какой хороший! Деревянный, со свисающими пучками трав и мерцающими прямо в них маленькими магическими огоньками. — Всё будем решать завтра. А сейчас — давай попьём чаю и пойдем спать?

Мирид с энтузиазмом принял моё предложение — я подхватила чайничек, который он принёс — и наша маленькая процессия двинулась на кухню. Я ласково называла кухню Очаговым залом — потому что именно там начинаются утренние ритуалы, заканчиваются вечерние разговоры, туда тянется Торш за мёдом, здесь я по утрам завариваю чай из плачущей мяты. Полукруглая комната с большим камином, где всегда горит мягкое, тёплое пламя — оно поддерживается магией дома — греет, но не обжигает. Стол — круглый, древний, с ножками в виде корней. Множество подвесных баночек с травами, сушёными лепестками, кристальной солью, ягодным порошком и другими чудными штуками. Ирис постоянно что-то подворовывал из моих запасов, а Эльса, смеясь, всегда сдавала мне вора.

Окна кухни выходят в маленький внутренний двор — тот самый, где весной просыпаются фиалки между плит, где плющ ползёт по стенам соседнего дома, а глиняные горшки с лавандой и душицей стоят вдоль подоконника снаружи. По утрам сюда заглядывает солнце, золотя края зелёных занавесок и зажигая в воздухе пыльные искры. Иногда мимо этого двора пробегают дети, чей смех долетает до кухни вместе с запахом свежего хлеба из булочной на Переходном склоне. Кухня всегда тёплая, словно выдох дыхания после чашки травяного настоя.

У двери — коврик, на котором Торш… иногда… любит спать, свернувшись в клубок. Мне это не нравилось, но боги разберут этих миридов — в доме столько удобных мест, мягких, тёплых — а он спит на ковре. На стенах — старые деревянные полки, перекошенные, как будто им не хочется держать равновесие, но на них стоят баночки с надписями от руки: «Лунный мох», «Синегривка», «Лунная шелуха». Некоторые светятся в темноте. Кое-где свисают связки чеснока и красного перца — не столько для кулинарии, сколько для отпугивания недобрых духов, если вдруг решат заглянуть.

Плита — старая, с чугунной дверцей и магическим подогревом, подконтрольным только мне. Один неверный жест — и тесто превращается в уголь, а зелье вскипает до потолка. Над ней — старый капюшон вытяжки, увитый чугунной лозой. На столе всегда что-то лежит: травы на просушке, недописанное письмо, странные перья, свёрток с ингредиентами, принесённый с рынка. Окно — большое, в деревянной раме, с потёртым, но чистым стеклом и маленьким стеклянным подвесом, переливающимся в солнечных лучах всеми цветами радуги. Рядом — буфет, заскрипевший временем. Его дверцы украшают выжженные еще прабабушкой руны, сдерживающие запахи — чтобы аромат настоек и зелий не мешался с запахом душистого пирога или чая. На нём — моя любимая кружка, с выбитым в ободке узором из кристальных булочек. И блюдо с сушёными ягодками, посыпанными серебристой пыльцой. Торш иногда их ворует и потом делает вид, что не при делах. В этой кухне рождаются рецепты, беседы, заклинания, как будто сама комната умеет слушать, подсказывать, шептать на ухо идеи, пока варится настой и за окном шелестят листья.

Здесь — за беседой ни о чем, парой чашек чая и лёгким ужином из отварного картофеля и мясного рагу — мы и провели тот самый час, когда вечер плавно перетекает в тёмную лунную ночь, которая заботливо укрывала своим чёрным плащом улицы и крыши домов. Торш пересказал мне события дня в "Пеплотравах— ничего особо интересного, только кратно вырос спрос на синегривку — не удивительно, с такой-то погодой. Мирид рассказал, что в гости заглядывал Имитр Свиллин и просил передать, что эликсир лунного рассвета в этот раз вышел воистину потрясающим и невероятно успокаивающим нервы. Я посмеялась — почти уверена, что Имитра успокоил не сколько эликсир, а сколько огромная выручка от продажи тенлистов. Так, похихикав, мы завершили трапезу и потихоньку засобирались готовиться ко сну. Торш отправил меня в ванную, а сам остался прибирать на кухне — я не просила его об этом, но он прекрасно понимал, что день у меня выдался премерзкий — а завтра будет еще сложнее. Поэтому — ничего важнее отдыха сейчас не было.

В ванной я сбросила надоевшее за день, прилипшее к телу от влажности воздуха и холодного пота, платье, оставляя его на краю черного каменного пола. Он прохладный, полированный, с прожилками серебра, словно замёрзшие молнии под гладью льда. Эти линии всегда казались мне похожими на татуировки на моих руках — такие же извилистые, такие же необратимые.

Ванная — большая, глубокая, широкая — выдолблена как будто прямо из небесного тела, метеорита — тёмного, пористого, с крошечными искрами, как будто кто-то всыпал в него горсть чужих воспоминаний. Вода внутри — мягкая, почти шелковая. Она мерцает, будто светится изнутри, и пахнет… как тишина перед грозой. Не знаю, проделки ли это магии родового гнезда Мирст или просто физика — ванная-то каменная — но эффект был потрясающий. Я любила аромат улиц до и после дождя — он ни с чем не сравнится. Распустив столь надоевшую за день косу — я опустилась в горячую воду, застонав от наслаждения. Боги, оказывается, я продрогла до костей — вода мягко обняла моё тело, согревая не только кожу снаружи, но и душу внутри — сразу стало радостнее жить. Немного подремав, промыв волосы и кожу мылом с ароматом морской соли и ванили — я осторожно вылезла из ванной, укутываясь в тёплое полотенце, пахнущее корицей и тисом.

Я медленно прошла мимо полок: здесь всё по местам. Мыло с запахом лунной пыли, сосуды с зельями от тревожных снов, щётки для волос, сплетённые из перьев тех птиц, которые поют только в Забытой роще. Всё — моё и моих почивших родных. Всё — как якоря, за которые я цепляюсь, чтобы не утонуть.

У раковины, изготовленной из того же куска камня, что и ванная — висит большое зеркало в старинной, ажурной раме. Я потерла лицо руками и подошла к нему — в зеркальной глади отразилась моя уставшая физиономия — еще бледнее обычного. Глаза — определенно, слишком большие для моего лица — серые — в тон моим серебряным татуировкам. Волосы распущены — густые, длинные волосы цвета пепла, мокрые, как лоза после дождя. Логично было бы предположить, что брови у меня тоже серые — но тут вы не угадали — по какой-то причине (ни у кого в моей семьи, когда они были живы — не было такого) мои брови могли посоперничать за темноту с волосами Магистра Теней. Но мне нравился этот контраст — и я не хотела его менять.

Но главное — татуировки. Они серебрятся на коже — начинаясь от шеи, они тонкими узорами, искусной вязью тянулись по груди к рукам, продолжаясь до самых кончиков пальцев — живые, пульсирующие в такт дыханию. Тонкие, как резьба, начерченная светом на чём-то слишком древнем. Переплетаются на запястьях, вдоль шеи, за ключицами, уходят под кожу. Они — не просто знаки. Это — моя история. Мой путь, выжженный самой Тенью. Когда-нибудь я поведаю вам историю о том, как и за что я их получила.

Я неспешно почистила зубным порошком зубы, расчесала волосы, нанесла на них масло с лёгким табачным ароматом — я никогда не раскуривала трубки, которые так любили многие жители Иль-де-Вирела — но аромат пепла и табака мне очень нравился. Переодевшись в длинную ночную сорочку и опустив ноги в пушистые домашние тапочки — боги, как хорошо! — я поплелась в спальню.

На входе в спальню я отодвинула занавесь из плетёных нитей — она поприветствовала звонким, почти поющим шёпотом. Этот звук всегда встречает меня, когда я возвращаюсь. Спальня— мой личный тихий остров в беспокойном море. Здесь тепло пахнет табаком, мятой и старой бумагой.

Каждую ночь, перед сном, как и сейчас — я подхожу к маленькому алтарю Этерны, расположенному на деревянном комоде, в котором я хранила белье и всякие мелочи. Алтарь не для молитв — для памяти. Чаша для пепла, ведьмовское черное зеркало без отражения, гладкие камни и кристаллы всех стихий. Я отдаю дань уважения богине, прочитав короткое, тайное воззвание благодарности теневых ведьм к ней — за то, что она защищала нас и благословила частичкой своих сил. Прошептав короткое « Ignira.» — в спальне, как и во всём доме сразу — становится темно, но не страшно. В углу мягко светится ночник, на потолке танцуют мягкие, серебристые теневые блики заклинаний защиты — но их вижу только я.

Кровать с высоким мягким изголовьем встречает тёплым, тяжелым одеялом, набитым гусиными перьями, и подушками, в которых прячется уютный запах дождя. Я сажусь на край, скидываю тапочки и забираюсь под защиту одеяла — святая Этерна, вот бы просто хоть один день так пролежать… Торш уже устроился в углу спальни, в своём любимом, мягком, объёмном кресле. Он спит в своей смешной пижаме — светлая рубашка и штаны с узором в виде клубничек. Не знаю, где он её взял, но такое чувство, что это его внутренняя насмешка над любимой кружкой Имитра Свиллина. Я улыбнулась, посмотрев на мирида — Торш спал свернувшись, уткнув нос в хвост, уши чуть подрагивают — то ли я ему помешала, то ли что-то снится. Иногда он приходит спать ко мне, когда думает, что мне не хватает тепла. Иногда — просто чтобы поиграть с уголком одеяла. Вот и сейчас — услышав, что я пришла — лениво перебрался ко мне в постель. Я прижимаюсь к подушке — пахнет дождём, но не холодным ливнем, а тёплым, июньским дождиком. Устало закрываю глаза.

— Завтра тогда я в «Пеплотравы» пойду, — вдруг ворчит Торш, устраиваясь на соседней подушке и не открывая глаз. — Думаю, тебе завтра будет не до этого. — мирид забрался под одеяло — и вмиг стало еще теплее.

— Да, — шепчу я в подушку. — Я пока не знаю, чем всё это кончится… и к чему приведет. И что мы найдём.

— Честно, я думаю, что вы нарыли что-то страшное, — важно отвечает Торш. — Надеюсь, тебя не убьют за то, что ты сунула свой нос не туда, куда следует. — вообще не обнадеживающе буркнул мирид.

— Ну, спасибо. Я вообще-то всего лишь выполняла свою работу. Ты не забыл, что я — Асессор Совета?

— Забудешь про такую важную шишку, как же.

Я ткнула его в бок пальцем.

— Полно тебе. Грядет что-то… значительное. Меня это пугает. Пять лет было тихо.

Торш вздыхает, перескакивает чуть выше, устраивается удобнее — как будто охраняет границу между мной и этим страшным миром.

— Всё будет нормально, — бормочет он. — Вы справитесь. Страшнее Тихого Круга, надеюсь, не будет ничего.

— Я тоже. — прошептала я, погладив мирида по уху — тот тихо замурчал, проваливаясь в сон — и я вместе с ним.