Глава 24 · Переполох

Конфуций говаривал: «Народ можно заставить следовать предписанному пути, но нельзя заставить его понять — зачем». Уж больно по душе пришлась эта мысль сотням тысяч императоров и чинуш, которые истолковали её по-своему: народу лучше быть дураком.

Почему так? Да потому что дурака проще обмануть, проще удовлетворить и легче заставить гнуть спину. Управлять послушным стадом — одно удовольствие.

Но вот незадача — народ в нашем уезде вдруг перестал быть послушным! Кто-то посмел всколыхнуть тихую гладь провинциальной жизни, поднял шум на весь город, заставил людей строчить прошения и стоять на своём до конца. Чёрт бы их побрал! Это же всё равно что подтолкнуть господина городничего прямиком к раскалённой печи. А уж та фраза — «Чья ныне власть в нашем краю?» — и вовсе била не в бровь, а в глаз.

Наконец, уездный начальник не выдержал. Он с силой грохнул кулаком по столу: — Эй, люди! Живо подать мой мундир! Иду вершить правосудие!

Слуги кинулись к сундукам, выудили парадный мундир, да так и замерли. За месяц беспробудного безделья хозяина, да под гнетом затяжных дождей, шелковое сукно покрылось густой зеленой плесенью. Мундир стал подозрительно напоминать меховую шубу, в которой впору щеголять лютой зимой.

Делать нечего, пришлось городничему выходить в присутствие в обычном сюртуке. Раздраженный, он уселся за массивный дубовый стол. Вид подчиненных вызывал у него только изжогу, так что он первым делом распёк всех — от секретаря и письмоводителя до последнего объездчика.

Выпустив пар, он перешел к делу. Швырнул на стол ярко-красную табличку — приказ о задержании — и рявкнул полицейскому приставу: — Следствие начать немедля! Разыскать смутьяна, кто бы он ни был, и доставить ко мне в кандалах!

Пристав спорить не посмел. Поднял приказ и повел своих людей на поиски.

Едва грубые сапоги полицейских затихли вдали, в зале суда под табличкой «Справедливость превыше всего» остались лишь «люди пера»: секретарь, помощник и архивариус. Городничий, давно забросивший дела, во всём полагался на этих господ и потому сменил гнев на милость: — Господа, если мы это дело не замять не сумеем, всем нам не сдобровать. Нужно держать совет.

Все согласно закивали, уставив взоры на секретаря управы, второго человека в уезде. Тот был из старых выборных дворян, имел чин пониже, чем у городничего, зато опыта — втрое больше. Он откашлялся и важно произнес: — Ваше Высокородие, с вашего позволения скажу: даже если мы схватим зачинщика, проку от этого будет мало.

— Это еще почему? — прищурился Пётр Данилович.

— Сей подстрекатель хотел поднять бучу между двумя уездами — и он своего добился. — Секретарь говорил неспешно. — Арестуем его сейчас — только больше народ раззадорим. Чего доброго, бунт устроят, и тогда вам перед губернатором оправдываться придется.

На деле-то секретарь был таким же ленивым крючкотвором, как и сам начальник, но говорить умел красиво. Городничий задумался. И вправду, выходило боком. — Что ж ты молчал, когда я пристава посылал? — вспылил он.

— Полноте, батюшка. Пусть побегают, в колокола побьют. Это приструнит самых наглых и собьет спесь с толпы. — Секретарь заискивающе улыбнулся. — Показать строгость, не доводя до дела — вот моя мысль.

— Гм… — Городничий медленно кивнул. — Твои слова, старый лис, всегда имеют вес. Но узнать, кто за этим стоит, всё же надобно. И уж тогда я спуску не дам.

— Ваше Высокородие истинно мудры! — хором отозвались подчиненные.

Следом заговорил третий по чину — письмоводитель. Лицо его выражало крайнюю скорбь: — Ваше Высокородие, так что же… прикажете выпустить Черногорца?

«Черногорцем» звали того самого чернобородого верзилу, которого поймали на днях. Он приходился родным братом самому Волку — атаману банды из заречного околотка.

Чтобы вызволить своего глуповатого братца, Волк передал секретарю управы двадцать серебряных рублей — целое годовое жалованье! Секретарь, решив, что дело пустяковое, обещал посодействовать: сначала велел тюремщикам не бить узника, а потом пошел к городничему с просьбой о помиловании. Пётр Данилович, не вникая, дал добро. Но банда Волка вконец обнаглела — не дождавшись освобождения, они снова напали и похитили того самого Степана, что спас Морозова. Вот тут-то и заварилась каша.

— Выпустить⁈ Да черта с два! — Городничий, обычно изъяснявшийся изящно, не выдержал и выругался. — Держать его в кандалах под строжайшим надзором! Никого к нему не пускать!

Секретарь про себя тяжко вздохнул: «Эх, Волк, Волк… ну что ты за дурак такой? Брата еще не вытащили, а ты уже новые грехи плодишь. Теперь и мне за тебя нагоняй получать!»

— Но что же нам делать со Степаном? — осторожно спросил письмоводитель.

Городничий посмотрел на секретаря и буркнул: — Ты же с этими разбойниками на короткой ноге? Вот иди и скажи, чтоб вернули этого Яковлева, или как его там, живым и невредимым.

Секретарю ничего не оставалось, как обреченно принять поручение.

… Тем временем пристав со своими ищейками первым делом заподозрил семью Николая Павловича Морозова. Они с шумом ворвались в ту самую лачугу у реки, но нашли там только пустые углы. Расспросив соседей, они двинулись к главному дому Морозовых. Но стоило приставу увидеть два знамени с гербами, гордо стоящих у ворот, как спесь с него мигом слетела.

Пристав проклиная свою судьбу, велел людям ждать в отдалении, а сам подошел к воротам и предъявил ордер сторожу: — По указу градоначальника! Проводим следствие по делу о смуте. Прошу господина Николая Павловича проследовать в управу для объяснений.

Сторож и бровью не повел. Он указал на гербовый шест и громко отрезал: — Морозовы — род благородный и книжный! Три поколения наших мужчин закона не нарушали, а женщины честь не роняли. С какого это перепугу мы под подозрением? И пригрозил: — Смотри, как бы наши господа не написали жалобу в Сенат на ваши бесчинства!

Пристав, и без того носивший лицо длинное и печальное, как у старой клячи, и вовсе скис: — Да мы только поговорить… никакого умысла…

Сторож уже собирался прогнать наглеца, но в этот момент из-за ворот раздался строгий голос: — Что за шум, а драки нет?

— Глава! — сторож почтительно поклонился.