Глава 78 · Хлопоты в Петербурге

Николай хоть и не выказывал в науках великого прилежания, но умом от природы был наделен живейшим и к делам практическим имел талант необычайный. Обладая чутьем ищейки и врожденною ловкостью, он в краткий срок сумел проложить тропы в губернских канцеляриях и у самого губернатора. Имена соискателей на место помощника исправника должны были лететь в Петербург, но Николай ухитрился сделать так, что бумаги на Николая Павловича ушли первым же курьером, а прошения двух его главных соперников по какому-то нелепому случаю застряли в исходящих столах на целых пять дней.

Этих пяти дней с лихвой хватило семейству, чтобы обстряпать дело. По совету городничего, Алексей выгреб из лавки всё наличное серебро и, обменяв его на сорок золотых червонцев, вручил их Николаю для поездки в столицу…

Вы спросите, сударь, отчего же в столицу, коли Николай Павлович в уезде служил? Да в том-то и секрет, что в те годы веса и значения у столичных департаментов было — не чета нашим уездным. Там сидели господа столоначальники, кои одним росчерком пера могли и судьбу решить, и к чину представить.

Николай, прибыв в столицу, прямиком направился в Департамент личного состава. Надобно признать, сударь, что в Петербурге тогда дела велись куда спорее, нежели у нас: там на всё была своя такса. Желаешь получить утверждение в чине через полгода — клади на стол сто рублей; ежели прижмет и надобно за квартал управиться — готовь двести; коли за месяц — триста. А уж ежели четыреста целковых выложишь, так тебе и назавтра всё подпишут, да еще и ручку поцелуют.

Николай, опасаясь, как бы конкуренты не опомнились, решил не скупиться и выбрал самый скорый путь. Пухлый господин столоначальник, потирая руки, молвил: — Можете внести всю сумму разом, а ежели в средствах стеснены — дозволим рассрочку на два года. Но чтобы указ о назначении получить незамедлительно, надобно не менее восьми долей вперед уплатить.

Николай так и поступил — внес восемь частей, приберегая остальное для чиновников из Инспекторского отдела. Он был малый тертый и так ловко повел дело, что в один вечер в лучшей ресторации на Неве сумел расположить к себе столичных тузов.

Там-то и свершилась главная хитрость. Казалось бы, надобно было Николаю Павловичу за его заслуги высший разряд выхлопотать, а Николай, напротив, выправил ему «второй разряд». И чин вместо ожидаемого восьмого класса (коллежского асессора) определил ему девятым (титулярного советника).

Человек несведущий подумал бы, что Николай зря деньги на ужины тратил, но в этом-то и заключалась соль интриги! Ежели бы Николай Павлович получил высокий класс, его дело неизбежно попало бы на стол к самому Министру. А там — кто знает? Вдруг высокому начальству вздумалось бы отправить такого ценного работника куда-нибудь в Сибирь или на Кавказские рубежи, где места вакантные всегда имеются?

А так — чин вроде бы и пониже, зато аттестация позволяла «оставить при месте ввиду исключительной пользы». Выходит, батюшку Алексея вроде как понизили в ожиданиях, но зато оставили в родном городке. Всякий разумный человек поймет, что в этом деле прибыль куда больше мифического чина.

Вот так курьез: только-только Николая Павловича за отличную службу к повышению представили, а он уже за «посредственные успехи» на прежнем месте в новом звании утвержден. Глупость несусветная, а для нашего чиновничьего мира — дело самое обыкновенное.

— Вот увидишь, Алексей, — Николай самодовольно хмыкнул, — не пройдет и месяца, как указ из столицы придет. Хоть они там и мздоимцы, а слово свое купеческое… то есть чиновничье, держат крепко.

— Слава Богу, хоть батюшка теперь духом переведет, — вздохнул Алексей и с грустной улыбкой добавил: — А то он, бедный, чтобы конкурентам рты заткнуть, из трактиров не вылазил. То один департамент поит, то другой… Смотреть было больно: старик за день так накушается по обязанности, что едва на ногах стоит.

— Что поделать, Алеша, — Николай сочувственно покачал головой, — у нас ведь выслуга лет малая, вот и приходится за чужой счет банкеты закатывать. Он хлопнул себя по колену, вспомнив о главном: — Совсем за разговорами забыл! Батюшка велел кланяться и звал тебя с родителем к нам завтра — праздник же великий, надо поздравить по-соседски!

Алексей вздрогнул, взгляд его затуманился: — Двадцать седьмое декабря…

— Оно самое. Срок-то вышел.

Николай понимающе кивнул. Ведь более двух лет Алексей носил глубокий траур по матушке. В это горькое время не смел он ни в гимназию на экзамены являться, ни о женитьбе помышлять, ни даже в гости к соседям в праздники заглядывать — обычай требовал уединения. В прошлую зиму на его дверях висели печальные лазурные свитки с надписями о вечной скорби и сыновнем долге, а сам он проводил ночи за книгами, не смея нарушить тишину дома. Но теперь траурный срок миновал.

Эти два года, проведенные в строгом уединении и тишине, не прошли для Алексея даром — его познания в науках совершили истинный скачок, а ум отточился, точно дамасская сталь.

Пока друзья вели неспешную беседу, из соседней комнаты донеслось копошение. Дождавшись, когда Николай Павлович окончательно придет в себя после тяжелого сна, Алексей поспешил к нему с кувшином теплой воды да чистым полотенцем. Николай же, не теряя ни секунды, выложил батюшке все столичные новости. Услышав о благополучном исходе дела, Николай Павлович просиял так, точно ему в руки упала звезда с небосклона, и тут же вознамерился одарить племянника щедрым «наградным» по случаю праздника.

Алексей, однако, без лишних церемоний бросил на кровать свежее исподнее и чистый сюртук, проворчав: — Уж сумерки на дворе, батюшка. Полно вам радоваться, приводите себя в божеский вид — и в путь.

Николай Павлович, чувствуя за собой вину — ведь все последние дни он возвращался домой «на бровях», и именно сыну приходилось обмывать его и приводить в чувство, — лишь виновато переглянулся с Кинюшей. Он споро облачился в чистую сорочку, накинул стеганую поддевку и, бодро оправив усы, провозгласил: — Ну, с Богом! Идемте.

Когда они вышли на крыльцо, у ворот их уже поджидал отец Степана, Еремей. Алексей заранее предупредил соседа, что нынешний сочельник они проведут в гостях у семейства Морозовых. Еремей, сидевший на козлах просторных саней, приветливо кивнул: — Пожалуйте, господа, довезу с ветерком до самого дома Морозовых.

Николай Павлович уже было занес ногу, чтобы взобраться на сиденье, но Алексей опередил его: — Премного благодарны, дядя Еремей, но право, не стоит. У вас дома и так забот полон рот перед праздником, а нам тут ходу всего ничего — три квартала. Прогуляемся пешком. Сказав это, он незаметно ткнул Николая в бок, и тот подхватил: — И то верно! Нагуляем аппетит, чтобы у матушки моей за столом не ударить в грязь лицом.

Еремей лишь покачал головой: — Ну, как знаете. Тогда вечером приеду, заберу вас.

— И в этом нужды нет, — рассмеялся Николай. — И Николай Павлович, и Алеша нынче у нас ночевать останутся, места всем хватит.

— Ну, тогда завтра поутру за вами буду, — отец Степана был в своем упрямстве непоколебим.

Алексей почтительно поклонился: — Что ж, тогда завтра и свидимся, дядя Еремей.

Когда они отошли на порядочное расстояние и полозья саней перестали скрипеть вдалеке, Николай Павлович вдруг негромко, но твердо произнес: — Пора нам, Алеша, выкупать наше родовое гнездо.

Алексей лишь молча кивнул в ответ. Прежде он полагал, что со временем и ростом достатка их близость с семейством Степана станет лишь крепче и естественней. Однако жизнь рассудила иначе: чем выше становилось их положение в уезде, тем заметнее росла пропасть. Старики Еремей с женой уже не могли, как прежде, видеть в них просто соседей — в их голосах всё чаще звучало подобострастие, а в поклонах — неловкость.

Алексей меньше всего желал, чтобы родители его лучшего друга превратились в преданных слуг его дома. Именно поэтому он был полностью согласен с отцом: пришло время обрести свой собственный кров и вернуть семье былое достоинство.