Глава 89 · Лучший

После того как Алексей «вскрыл тему», всё пошло как по маслу. Остальные части сочинения — развитие мысли, аргументация и финал — буквально лились из-под пера. Не прошло и часа, как на бумаге красовался текст, изящный и стройный, словно драгоценная парча.

Закончив, он придирчиво выверил симметрию фраз, подправил структуру и безжалостно вычеркнул все красивые, но пустые слова. Текст стал сухим, звонким и плотным. Алексей прочитал его про себя еще раз, пока не убедился, что ритм идеален, а буквы радуют глаз. Он облегченно выдохнул и выпрямил спину: «Хоть в голове идея была на десять баллов, на бумагу вышло на восемь. Надо больше практиковаться!» Это было чистое занудство с его стороны. Несмотря на мощную базу, он учил стиль учителя всего месяц с небольшим — такой результат был бы чудом для любого другого.

Наставник и не ждал от него шедевра с первого раза. Для учителя уездный экзамен был просто «тренировкой бойца». Он планировал, что за пять лет и полтора десятка туров Алексей набьет руку. Но наставник не учел одного: опыта двух жизней.

В прошлой жизни Алексей десятилетиями варился в системе образования. И хотя те знания здесь не котировались, его умение вычислять закономерности было на уровне эксперта. Он понял, что стиль эссе этой эпохи — это не свободное творчество, а жестко регламентированное сочинение, очень похожее на современное эссе для поступления в вуз. Изучив работы великих мастеров, он вывел свои формулы успеха:

Использовать только классические формы, избегая рискованных экспериментов.

Соблюдать строгий контраст между «пустым» и «полным» в каждом предложении.

Поддерживать безупречный порядок и гармонию слога.

Применив этот подход «тяжелой артиллерии» к простому уездному заданию, он получил блестящий результат. Еще раз проверив текст на отсутствие запретных имен императорской семьи, он приступил к чистовику.

Тут он проявил максимальную дотошность: даже почерк выбрал официальный, «академический» — буква к букве, четко и аккуратно. В нынешнем Алексее было куда больше выдержки, чем два года назад. Он понимал: чтобы пробиться в элиту страны, нужно выкладываться на 100% даже там, где соперников почти нет.

Он писал, забыв обо всем на свете. Когда последний штрих в тексте из пятисот знаков был поставлен, пробил час — прозвучал сигнал к «раскрытию ворот».

Справка: «Раскрытие ворот». В экзаменационных центрах в определенное время вывешивали таблички и открывали двери. Кандидаты, закончившие работу, могли сдать её и выйти. После этого ворота снова запирались до следующего часа.

Ворота школы медленно поползли в стороны. Несколько десятков человек, уже сдавших листы, потянулись к выходу. Вскоре двери снова захлопнулись. В феврале дни короткие — до заката оставалось совсем немного времени, а свечи зажигать запрещалось. У тех, кто еще мучился над черновиками, оставался последний шанс успеть до темноты.

Для Алексея оставшегося времени было более чем достаточно, чтобы закончить экзаменационное стихотворение. Его ум был быстр, а талант к рифме и парным надписям — отточен. К тому же он знал, что такие стихи требуют лишь на уездных и окружных экзаменах; на высших уровнях их не просят, так что не стоило слишком усердствовать над формой — достаточно соблюсти ритм и каноны.

Увидев тему: «Свет осени первым приходит в дом простолюдина», он мгновенно узнал в ней финальную строку из стихотворения «Осенние думы» великого поэта Серебрякова.

Садовник у шпалеры рвет огурцы,Деревенская дева у изгороди собирает цветы.В городе всё еще палит зной,Но свет осени первым приходит в дом простолюдина.

Нужно было просто воссоздать этот дух в пятисловном восьмистишии. Видимо, городничий побоялся, что если заломит слишком сложную тему еще и в поэзии, кандидаты будут проклинать его до конца дней.

Закрыв глаза, Алексей вызвал в памяти образ из классики: «Срываю хризантему у восточной изгороди, в тишине взирая на Южные горы». В его голове стихи сложились сами собой. На этот раз он не стал тратить время на черновик и сразу вывел шестнадцать строк:

«Осень крадется незримо, к восточной меже пришла,Зной трех декад испарился, тропа в тихий дом повела.У соседа забор в огурцах, над лугом — цветочный бриз,Письма летят с журавлями, в родные края несясь вниз…»

И в конце тонко добавил: «Век процветания славлю, стихи посвящая царю».

Отложив кисть, Алексей закончил работу. Взглянув на время, он ахнул: уже начало шестого вечера! «Куда делся целый час?» — изумился он. Он так глубоко ушел в «поток», что потерял счет минутам.

Ему-то было всё равно, а вот городничий, восседавший на возвышении, буквально сверлил его взглядом. Почему? Да потому что больше сотни кандидатов уже сдали работы и ушли! Судья начал не на шутку злиться: «Если он над простым уездным тестом так корпит, то что он будет делать на окружном? Неужели я пригрел на груди красивую, но бестолковую куклу?»

Глядя на пустующее место Дмитрия Орлова, который ушел в числе первых, городничий уже мысленно прикидывал, на сколько кусков он разорвет Алексея за такую медлительность.

Алексей, почувствовав, что взгляд городничего вот-вот прожжет в нем дыру, поспешил к столу. Городинчий выхватил у него работу с гневным ворчанием: — Если там написана какая-то собачья чушь, пеняй на себя! Я найду способ тебя проучить!

Он резко развернул листы. Прочел первые две строки — и не выдержал, хлопнул ладонью по столу: — Хорош!

Дочитав до конца, городничий забыл, где находится, и в какой тишине должен проходить экзамен. Он воскликнул на весь зал: — Если этот текст не займет первое место, значит, само небо несправедливо!

Слова городничего прозвучали как гром среди ясного неба. Весь зал замер: сотни голов разом поднялись от листов, а те, кто еще дописывал, вмиг растеряли все мысли. Каждому хотелось вживую увидеть человека, который удостоился столь невероятной похвалы.

Даже Алексей опешил. В его голове пронеслась тревожная мысль: «Ваше Высокородие, вы же так подставитесь! А как же авторитет главного смотрителя академий?»

Городничий, словно прочитав его опасения, чеканя каждое слово, произнес: — Твоё сочинение, с какой стороны ни глянь, на голову выше работы Дмитрия Орлова. Я назначаю тебя первым, и совесть моя чиста. Мне нечего бояться.

Хотя уездный городничий по рангу ниже смотрителя, в своём уезде он — полноправный хозяин и вершитель судеб. Если он решил, что кто-то лучший, даже высшее начальство не может просто так это оспорить.

Алексей молча склонил голову. Тишину прервал столоначальник, стоявший рядом: — Ну что же ты стоишь? Поблагодари господина городничего!

— Ученик благодарит Ваше Высокородие за доверие, — негромко произнес Алексей и уже приготовился совершить полный поклон.

Но городничий, поглаживая бороду, с улыбкой остановил его: — По традиции, тот, кто занял первое место в уезде, уже считается почтительным студентом. Тебе не нужно делать поклон — достаточно кивка.

Алексей выпрямился. — Можешь идти, — добавил городничий. — Отдыхай эти дни дома и готовься к четвертому испытанию.

В уезде правила были гибкими: после трех туров проводился четвертый — очный. Там городничий лично проверял победителей, чтобы убедиться, что за них не писал кто-то другой. Лишний позор перед вышестоящим начальством никому не был нужен.

— Ученик повинуется, — Алексей еще раз поклонился городничему и секретарю, после чего направился к выходу.

Когда Алексей скрылся из виду, секретарь тихо спросил: — Ваше Высокородие, вы ведь планировали уважить смотрителя академий? Неужели разрыв между работами настолько велик?

Городничий разложил перед собой листы Алексея и Дмитрия. — По таланту и знаниям они равны. Но в этих работах — вся их суть. Дмитрий — гений, не знающий жизни, он видит лишь каноны. Он как прекрасный, но хрупкий цветок. Алексей же… при том же таланте, он держит себя в узде. В нем нет ни капли гордыни или суеты. Это уже готовый, зрелый муж, опора империи.

Он вздохнул и добавил: — Дмитрию сейчас нужнее всего ушат холодной воды на голову. Если я поддамся и угожу смотрителю, я просто погублю парня, лишив его стимула расти.

— А Алексей? — А Алексей уже готов к «жатве». Он заслужил это место. Рано или поздно он всё равно взлетит до небес и впишет своё имя в золотые списки. Я лишь дарю ему небольшую услугу, пока он еще в начале пути. Так что выиграет от этого решения прежде всего Дмитрий.

— Почему вы так высоко цените его? — поразился секретарь. — Потому что он всегда смотрит вперед, но шаг его тверд, — задумчиво ответил городничий. — В наш суетный век таких людей — единицы. А среди гениев — это редкость, как рог единорога.

Алексей собрал вещи и вышел за ворота. Там его тут же перехватил Николай, который буквально светился от возбуждения: — Ну ты даешь! Заставить судью орать на весь зал про «несправедливость небес» — это надо уметь!

— Что ты несешь? — усмехнулся Алексей. — «ВЕ-ЛИ-КО-ЛЕП-НО»! — Николай комично выпучил глаза, подражая голосу городничего.

Алексей шутливо отмахнулся: — Лучше скажи, как сам сдал? — Да пойдет, вроде выжал из себя максимум, — хохотнул Николай. — Вторую половину темы я не особо понял, но за первую зацепился крепко. — И как же ты её «вскрыл»? — с интересом спросил Алексей.

— Я не очень хорошо запомнил… Ну, послушай, что получилось, — Николай почесал затылок и, хлопнув в ладоши, продекламировал: — «Ибо человек уступает птице лишь в густоте оперения. У человека перьев нет, у птицы — есть, оттого он ей и проигрывает. Но ежели человек обрастет перьями пуще птицы, то взмоет он выше девятых небес и нарекут его… Птицечеловеком!»

Закончив, он оглушительно захохотал: — Ну как тебе?

Алексей молча вытер холодный пот со лба и сочувственно похлопал друга по плечу: — Брат, давай просто заплатим взнос и пойдем в вольнослушатели. Без экзаменов.

Николай поник: — А я-то еще на что-то надеялся… Твои слова прямо крылья подрезают. — Не унывай, — серьезно ответил Алексей. — Как говорится, благородный муж знает, когда стоит отступить.

Пока они болтали, мимо проходили другие кандидаты — все как один вздыхали и причитали, что тема была невыносимо сложной и экзамен завален. Николай заметно приободрился: — Оказывается, это не я дурак, это тема такая! Значит, я еще ничего, да?

К нему тут же вернулось веселое расположение духа. Он начал вовсю шуметь, требуя, чтобы Алексей проставился за свое первое место и заодно подлечил его «израненное» несправедливостью сердце. Спорить было бесполезно, да и Алексей, весь день просидевший на легких закусках, уже чувствовал, как желудок прилипает к позвоночнику.

Они передали весточку родным через соучеников и завалились в приличный трактир неподалеку, где наелись до отвала. Попрощались они уже затемно.

На город опустились сумерки, зажглись первые фонари. Улицы стихли. Под чистым небом, усыпанным звездами, кафтан Алексея казался отлитым из серебра. В этот миг всё вокруг казалось ему прекрасным — даже щербатые камни мостовой выглядели поэтично.

Годы упорного труда над книгами у окна наконец принесли первый плод. Будь Алексей сейчас серьезным и хмурым, это было бы чистым притворством. Он улыбался во весь рот, весело перекидывал корзинку из руки в руку и даже начал что-то напевать себе под нос, приплясывая на ходу. В таком приподнятом настроении он и добрался до своего жилья на улице Болконского.

Лавки уже закрылись. Алексей свернул в темный переулок к черному ходу, продолжая мурлыкать какой-то мотивчик. И как раз в тот момент, когда он выводил особенно высокую ноту, из темноты раздался дрожащий, надрывный женский голос: — Господин Алексей…

Алексей, витавший в облаках счастья, резко обернулся, продолжая петь: — «И в миг, когда я обернусь, увижу лик твой…»

Перед ним в тени переулка стояла девушка в белых одеждах. Лицо её было бледным, как мел, а в руке она сжимала гаснущий фонарь.

— А-а-а! Привидение! — истошный вопль вырвался из луженой глотки без пяти минут лучшего ученика уезда.

Кто бы мог подумать, что от его крика «призрак» испугается еще больше? Девушка выронила фонарь, обхватила голову руками и закричала так, что перекрыла даже вопль Алексея.

Тихий переулок взорвался шумом. Зашлись лаем собаки, соседи, вооружившись палками и кочергами, начали выбегать из домов, гадая, не завелись ли в их квартале «прелюбодеи», которых пора гнать взашей.

В переулке послышался скрип открывающихся дверей, и тонкие лучи света из щелей прорезали темноту.

Соседи, вооружившись кто фонарями, а кто и кухонными ножами, высыпали наружу. Они оглядывались по сторонам, но не замечали ничего необычного. Переглянувшись, один из мужчин дрожащим голосом спросил: — Неужели и впрямь привидение?

Едва он договорил, как по переулку пронесся порыв ветра, завывая в узком пространстве. Мужики невольно вздрогнули, их зубы застучали: — Ма… ма… матушки, неужто правда нечисть?

Лишь одна женщина по прозвищу Каша не поверила. Она всплеснула руками и расхохоталась: — Привидений они не видели! Зато я вижу толпу трусов, которые наложили в штаны от собственного крика!

Мужики покраснели от стыда, кто-то попытался огрызнуться: — Боги и демоны существуют! Старики говорят: кто не верит, тот мается. Вот увидишь, Каша, сегодня ночью привидение придет именно к тебе!

Все дружно закивали, подтверждая, что мир полон духов. Но Каша упрямо выставила подбородок: — А вот я не верю! И если сегодня придет привидение, я обниму его и лягу спать!

— Тварь к твари, отличная будет парочка! — толпа взорвалась сальными шутками. В таких кварталах любят острые словечки. Постепенно все разошлись по домам, запирая двери.

Каша тоже вернулась к себе, но чувство несправедливости грызло её. Она прильнула к щели в двери и прошептала: — Нет никаких привидений! Что они, из чана с водой вылезут, что ли?

Прошло время. Собаки замолкли, переулок снова погрузился в тишину, прерываемую лишь всхлипами ветра. Каша уже собралась идти в постель, как вдруг её взгляд застыл. Она увидела, как старый разбитый чан у дома соседа шевельнулся.

Из него медленно, прячась в тенях, начала выбираться женщина в белом с распущенными черными волосами. В холодном лунном свете её лицо казалось мертвенно-бледным. В руке она сжимала фонарь.

У Каши сердце едва не выпрыгнуло из груди. Она хотела закричать, но горло словно сдавили невидимые пальцы. Хотела бежать, но ноги стали ватными. И тут за «марой» из того же чана начал выбираться «мужчина-призрак» — тоже в белом, с бледным лицом и какой-то корзиной в руках.

Каша не выдержала. Издав тихий хрип, она обмякла и сползла на пол в глубоком обмороке. «Там… там ход в преисподнюю!» — была её последняя мысль. Если бы она продержалась еще пару секунд, то заметила бы две длинные тени, тянущиеся за фигурами, и её атеистические убеждения были бы спасены.

Между тем эти двое — не то люди, не то тени — первым делом бросились наутек.

Выскочив из переулка, они не пошли по главной улице, а нырнули к реке, сбегая по каменным ступеням к самой воде. Пробежав до безлюдного места, они наконец остановились, тяжело дыша и согнувшись пополам.

Алексей вытер пот со лба и, глядя на опустившую голову спутницу, тихо спросил: — Что же всё-таки произошло?

Вот она — тонкая психология общения. Если бы Алексей спросил: «Почему ты так поздно?» или «Что ты тут делаешь?», девушке стало бы неловко. Куда лучше сразу перейти к сути, избавляя собеседницу от лишних терзаний.

«Привидение» наконец подняло голову, и под белым капюшоном показалось прекрасное лицо, залитое слезами. В этом наряде она выглядела так хрупко, что сердце невольно сжималось от жалости. Перед ним стояла Глаша, которую он не видел уже целую вечность.

Удивительно, но она по-прежнему носила прическу незамужней девушки. Еще удивительнее было то, что они не встречались больше полутора лет. И дело не в том, что Алексей прятался — он не был таким подлецом — просто она сама перестала приходить. Алексей даже успел переболеть этим: когда она постоянно искала встречи, он читал ей нотации о замужестве; а когда она исчезла — почувствовал пустоту и легкое уколе раненого самолюбия.

Такова уж мужская природа.

Но как бы там ни было, за Алексеем тянулся огромный долг перед ней, который тяжким грузом лежал на душе. Увидев её сейчас, он готов был расцеловать её и вскрикнуть: «Ох, золотце моё, ты для меня — как неприступная огненная гора, которую я никак не могу перейти!»

Однако те два вопля переполошили всю округу. Представьте только: юная красавица в белом траурном платье и студент, возвращающийся с экзаменов, ночью, под луной, в глухом переулке… Слухи в этом мире распространяются быстрее гриппа. К утру в городе уже пересказывали бы десятки версий этой встречи, одна сочнее другой. Ни один уважающий себя книжник, даже такой толстокожий, как Алексей, не выдержал бы подобного позора.

В пылу паники они не придумали ничего лучше, как запрыгнуть в огромный разбитый чан. Едва накрылись крышкой, как соседи вывалили на улицу…

Они сидели в тесноте, боясь даже вздохнуть. К счастью, судьба не собиралась их выдавать, и толпа вскоре разошлась. Когда всё стихло, Алексей шепнул Глаше, которая буквально прилипла к его спине: — Как выберемся, бежим к реке. Если кто погонится — прыгай в воду.

Так они и оказались на берегу.

Оказавшись в безопасности, Алексей наконец выдохнул. Глядя на повзрослевшую, ставшую еще более изящной Глашу и вдыхая тонкий девичий аромат, он невольно вспомнил их недавнюю близость в чане — спина к груди, мягкость и тепло… В его душе внезапно шевельнулось то самое чувство, от которого сладко щемит в груди.

Но Глаша была мрачнее тучи. Слезы катились по её щекам, и Алексею стало нестерпимо стыдно за свои «неуставные» мысли. «Ну и скотина же я… хуже скотины», — подумал он.

Он решил, что девушка просто смущена недавним происшествием, и уже хотел было начать извиняться, как вдруг Глаша произнесла с невыразимой горечью: — Господин… умоляю, спасите моего отца!

Алексей замер. Оказывается, всё это время он думал совсем не о том.