Глава 37

Церковь действительно была маленькая, низенькая и даже какая-то приземистая. Чем-то она напоминала старинные русские церквушки средней полосы. Дом священника оказался тут же, у церкви, и даже дверь выходила в общий двор. Сам пастор был под стать своему месту службы: приземистый, плотно сбитый, немолодой. Рольфу он искренне обрадовался:

-- Сын мой! Подарил же Господь счастье!

Я заметила, что на глаза Рольфа навернулись слезы. И, понимая, что им, наверное, хочется поговорить, тихонько сказала:

-- Пойду я пока на улице побуду.

Густав куда-то ушел, оставив коней с телегой просто во дворе. Я бестолково походила вокруг телеги, сделала вид, что плотнее натягиваю попону на груз, но потом решила, что тут и без меня ничего не пропадет. Еще раз глянула на храм, прошла по чисто убранному от снега двору и потянула на себя тяжелые двери.

Что можно сказать? Нищета коснулась и храма. Висели несколько икон, с которых кто-то содрал оклады: слишком большая разница в цвете старых красок. Я отчетливо видела, где проходила линия металла, когда-то защищавшего икону от пятен, выгорания и придававшего ей богатый вид. Количество свечей, горящих в церкви, тоже не порадовало воображение. Еле теплились лампадки. А одно из окон под сводами здания было просто заколочено досками. Скорее всего, церковь захватчики не жгли: следов огня и запахов гари не было. Но, похоже, обобрали на совесть.

Какая-то боковая дверь внутри церкви приоткрылась, и оттуда тихо выскользнула невысокая девушка или даже девочка. Лет пятнадцать, очень темные, чуть взлохмаченные волосы, небрежно сколотые на затылке, какой-то совсем уж ветхий обшарпанный полушубок. В церкви, кстати, было довольно прохладно.

Девушка подошла к одной из икон и начала собирать в большую миску огарки свечей и наплывы воска с держателей. Миска стояла прямо у ее ног. Я залюбовалась, как шустро она работает руками. В одной из рук у нее было что-то вроде маленького деревянного шпателя без ручки, просто прямоугольный плоский кусочек, чуть заостренный с одной стороны. Именно им она делала два-три круговых движения вокруг позеленевших трубочек, куда вставляли свечи, и, ловко подхватывая горстью сыплющиеся кусочки воска, аккуратно ссыпала их в миску.

И свечей, и воска было немного. Потому минуты через три-четыре, закончив свою работу, девушка нагнулась за миской и поднялась, держа ее левой рукой, а правой заправляя за ухо непослушную выбившуюся прядь волос. Я кашлянула, желая обозначить свое присутствие, и добилась совершенно потрясающего эффекта: девушка как-то странно подпрыгнула, оглядываясь и пытаясь найти глазами источник звука. При этом миску с огарками она уронила, и та задребезжала на каменном полу.

Почти тут же низенькая дверь в стене распахнулась снова, и оттуда выглянула женщина лет тридцати пяти, которая заговорила:

-- Молли, детка... у тебя все в порядке?

В этот момент она заметила одновременно и Молли, прижавшуюся к стене, и меня, растерянно смотрящую на все это. Я просто не успела сообразить, как надо реагировать: «Похоже, я напугала девушку…». Женщина обеспокоенно посмотрела на меня, чуть замялась и спросила:

-- Госпожа, там к пастору нашему барон приехал. Просили меня жену барона в дом пригласить. Не вы ли это, госпожа?

-- Простите, кажется, я напугала вашу дочь.

Женщина в это время легко похлопывала девочку по плечу, успокаивая ее, и каким-то извиняющимся тоном пояснила:

-- Немая она у меня, госпожа баронесса. Вы уж не гневайтесь, а только резких звуков она всегда пугается. – Ступай, Молли. Сейчас я госпожу баронессу провожу, а потом сама приберусь. Ступай, детка.

Девочка упрямо мотнула головой, вывернулась из-под материнской ладони и, нагнувшись, начала торопливо собирать обломки свечей и самые крупные кусочки воска. Женщина чуть вздохнула и, поклонившись мне, предложила:

-- А пойдемте, ваша милость. Я вас к пастору в комнату сведу. Еду я уже подала, а они вас дожидаются.

Пасторский домик внутри я рассмотрела толком только сейчас. Бедненько, но чистенько. В красном углу на полочке небольшая икона со смутно различимым сюжетом. Краски настолько грязные, что еле-еле угадывается лик Бога. Перед иконой тлеет крошечная лампадка. Никаких излишеств, вроде кожей или, допустим, бархатом обтянутых кресел не было. Стол, рядом обычные крестьянские лавки. И даже связанная из старой одежды серо-черная дорожка на полу, точно такая же, как в любой крестьянской избе. Чуть закопченный потолок возле печи, а в углу, у выхода, висит стандартный неподъемный крестьянский же тулуп.

Немного получше выглядел накрытый стол. Древесина столешницы, посеревшая от времени, была чистой и трудолюбиво оттертой чьими-то руками. Даже кружевная дорожка на столе, явно постеленная ради высоких гостей, говорили о том, что за стариком пастором кто-то присматривает.

-- Знакомься, Оленька: это отец Лукас. Когда-то, в незапамятные годы, – слегка улыбнулся Рольф, – он меня крестил, а потом и первое причастие давал.

-- Рад, госпожа баронесса, что вернулись вы с мужем в родные земли. Очень рад! – говорил отец Лукас медленно, четко разделяя слова. И улыбался мне довольно тепло, так что морщины разбегались по всему лицу, подчеркивая возраст. – Пожалуйте к столу. Уж чем богаты, не взыщите… А только я скажу вам, что Сусанна такая искусница, что, кажется, она и копыто конское приготовить сумеет!

За столом я с любопытством рассматривала странное месиво, лежащее у меня в глубокой миске. Ролф же одобрительно потер руки и мгновенно запустил ложку в еду, даже прикрыв глаза от удовольствия. Проглотив первые несколько ложек, муж сказал:

-- Как давно, отец Лукас, я не ел настоящего домашнего морше!

Я с любопытством, но аккуратно попробовала это самое морше. Дегустатор из меня получился средний, однако опознать изначальные ингредиенты я смогла. Правда, не все. Крошечные кусочки мяса, думаю, принадлежали курице, картофель, немного красной фасоли, лук и морковь, а также какая-то крупа, которая разварилась до неузнаваемого состояния и придала супу густоту. «Пожалуй, это даже и не суп. Где-то в старых книгах встречалось мне слово – похлебка. Вот, наверное, это она и есть.».

Похоже, туда еще добавляли какие-то сушеные травки -- вот в них я совершенно не разобралась. Ела я с удовольствием: густое месиво насыщало очень быстро и являлось истинным благодеянием для моего измученного бутербродами желудка.

В общем-то, супы я любила всегда и варить их умела. Но мои супы были совсем другие: в чистом прозрачном бульоне, нарезанные красивыми кубиками, свободно плавали овощи, мясо, иногда немножко риса или вермишели. Блюдо в тарелке обязательно посыпалось свежей зеленью и выглядело не хуже, чем в ресторане. Это самое морше готовилось по совершенно другому принципу: особой красоты не требовалось, упор делался на сытность и вкус. А вкусно это было просто потрясающе!

Заметив, как яростно я доскребываю остатки еды в миске, Рольф с улыбкой спросил:

-- Понравилось?

-- О да! Только я так объелась, что, наверное, до телеги не дойду! – пошутила я. И, обратившись к пастору Лукасу, сказала: – Передайте мою благодарность вашей хозяйке. И скажите, что это самое вкусное из того, что я ела за последнее время.

Пастор засмеялся, опять собирая на лице частые “гармошки” морщинок, и ответил:

-- Сусанна будет рада услышать это, ваша милость.

Через мгновение появилась и сама Сусанна, женщина, у которой была немая дочь. Быстро и ловко собрав на поднос грязную посуду, она уже через мгновение вынесла обернутый в чистое полотенце кувшин, благоухающий травяным взваром, увесистые глиняные кружки с полосами на боках. И, неловко разведя руками в стороны, очень тихо сказала падре:

- А мед, святой отец, еще третьего дня кончился.

Пастор смутился и покраснел, торопливо бросил взгляд на меня и нахмурившегося Рольфа. Служанка вышла, и Рольф, глядя в глаза священнику спросил:

-- Что, падре, все так худо?

-- Да не то чтобы совсем худо – неуверенно пробормотал падре.

Я с удовольствием отхлебннула обжигающе горячего травяного напитка, а мужчины заговорили о своем.

-- История-то эта, ваша милость, давненько началась. Вы тогда еще совсем мальчишкой были, потому и не помните. Отец у Сусанны помер, а у матушки такой-то уж характер был, – священник помотал головой, как бы показывая, какой жуткий характер был у матери Сусанны.

Выяснилось следующее: в шестнадцать лет эта самая Сусанна сбежала от матери в соседний город и там тайно обвенчалась с молодым заезжим купцом. Там новобрачные поселились, там и родили дочку. И до самой войны жили тихо-мирно, горя не зная.

-- Госпожа Ольстен еще тогда грозилась дочь проклясть. Ну, погрозилась и погрозилась. Сгоряча-то, с кем не бывает! А три года назад, аккурат как земли-то взяли наши, лавка у них с товарами сгорела. Вместе с домом и муж Сусанны в ту же ночь погиб. А куда ей, бедолаге, деваться было, если уцелело только то, в чем они дочкой из дома выскочили? Уж как она из Бернста сюда до нас добралась, я и спрашивать не хочу. А только госпожа Ольстер ее и на порог не пустила. Кричала, что в другой раз собак спустит. Выбора-то у Сусанны не было, и пристроил я ее прислугой к старой Эдлер.

-- Неужели старуха Эдлер еще жива? – поразился барон.

-- С год уже как преставилась, – перекрестился пастор. – И Сусанна до последнего дня за ней ходила. Оно, конечно, муж-то баловал, и в доме у нее своя прислуга была. Ну, теперь что уж…

Из дальнейшего рассказа я поняла, что за войну городские богатеи изрядно пообнищали, потому мест для прислуги было совсем мало. Во всяком случае, больше никуда пастор пристроить женщину с ребенком не смог и взял их к себе в дом.

-- Не замерзать же на улице было бедолагам, – как бы оправдываясь, сказал он.

-- Пастор, мне кажется, что эта ситуация чем-то огорчает вас, – спросил Рольф.

-- Огорчает, сын мой, еще как огорчает! – пастор Лукас недовольно поморщился и пояснил: – Госпожа Ольстен по сию пору смириться не хочет и в храм перестала ходить сама. Ещё и соседей своих подговаривает ездить на службы аж в Терне. Там церковь тоже уцелела. Да и сплетни дурные про собственную дочь распускает, дескать, не просто так она у меня живет и кормится. И многие горожане смотрят косо… Доходов-то великих у меня никогда не было, а сейчас и совсем упали. Торговцы моду взяли — к соседям в церковь ездить, да там же и свечи покупать. А едоков-то у меня прибавилось, вот и…

-- Падре Лукас, – вмешалась я – А если мы с мужем заберем Сусанну к себе? Мне очень нужна помощь в хозяйстве. Только как же вы без прислуги будете?

Пастор посмотрел сперва на меня, потом на Рольфа, дождался подтверждающего кивка от барона и торопливо заговорил:

-- Только вы, ваша светлость, уж учтите, что без дочки она не пойдет. А я-то что! Я-то не пропаду! Ко мне тетушка Керн в хозяйки пойдет с радостью. Больно не ладят они с невесткой. А сама тетушка, хоть и крепкая еще, но пожилая, да и бородавка у нее на носу не маленькая. А оно и ладно: меньше языки злые трепаться будут! _______________________________