Глава 49

История Марты, которую рассказал мне отец Лукас, была достаточно обычна для этого времени. Девушке было семнадцать лет, когда ее отец, мелкий лавочник, взял ее с собой в Партенбург. Отец собирался там закупаться товаром, а дочь прихватил с собой присмотреть что-то в приданое. Да и вообще, поездка так далеко от дома для юной девушки была сродни большому приключению.

Именно там, на рынке Партенубурга, хрупкая красота девушки сразила наповал Остина Мартенсона. Для своих лет мэтр Мартинсон сделал просто фантастическую карьеру: в двадцать два года он уже служил при герцогской канцелярии, и именно он писал все письма, которые герцог отправлял в королевский дворец. Мэтр Мартинсон был лучшим каллиграфом целого герцогства.

Девушка так запала ему в душу, что, не послушав собственных родителей, он поехал в Нордман, нашел и просватал красотку. Тогда это сватовство вызвало много сплетен в баронстве. Большая часть людей не верила, что дочь лавочника может стать такой важной особой, как жена канцелярского служащего. Однако ровно через три месяца мэтр Мартинсон вернулся, обвенчался в местном храме с Мартой и увез ее в Партенбург.

Про судьбу Маты сплетничали долго. Кто говорил, что не полюбилась она родителям мужа. И свекровь ей жизнь заедает. Кто, напротив, утверждал, что муж ее в чести у герцога, живет она барыней, имея личную прислугу. После захвата баронства отец Марты погиб в одном из пожаров, а матушку Господь прибрал той же зимой, послав ей сильную простуду.

-- Что вы хотите, госпожа баронесса, времена были тяжелые очень. Люди средь зимы на улице оставались, а уж чтобы до Партенбурга скататься, это вообще немыслимо было. Никак она о смерти родных знать не могла… – пастор вздохнул и продолжил: – Родительский дом пустовал недолго, быстро в нем жильцы завелись. Поселилась в доме сестра покойного отца Марты. У неё самой хибара сгорела, а муж на войне пропал. Трое детишек у горемычной: всех кормить надо. Так что одну комнату она сама заняла, а две другие быстренько сдала. Домик хоть и небольшой, но справный. А внизу, на первом этаже, лавочка. Потом, вестимо дело, война в другую сторону повернула.

Отец Лукас даже чуть прикрыл глаза, вспоминая то тяжелое время. Помолчал, перекрестился и начал рассказывать дальше:

– Когда чужаков из баронства вымели, домой Марта вернулась вдовая уже. Да не просто так вернулась, а сильно хромая. У какого-то вояки в Партенбурге коня понесло, и сбил он несколько человек. В том числе и Марту с мужем. Как супруга ее похоронили, так родители начали девку нашу поедом есть. И с самого начала-то она им не по нраву пришлась, а после смерти сына и вовсе вызверились на нее: дескать, по ее вине сынок, надежа и опора, погиб. Так что вернулась Марта домой почти безо всякого имущества. А тут родня живет. Да и не выгонишь ведь тетку-то с детьми на улицу!

Как известно, две хозяйки в одном доме никогда добром не уживутся. Так и тут: пошли у них ссоры да ругань. И так это Марте все надоело, что не раз она уже к отцу Лукасу обращалась, просила ей какое-нибудь место найти.

-- Они ведь когда в Партенбурге жили-то с мужем, прямо во дворце у них каморка была. В родительский дом мэтр Остин Марту нашу не повел. Хозяйство там особо вести не надо было: кормили их вместе с прислугой. Сказывает она, даже уборку у нее горничная делала. Вот от скуки-то Марта и взялась каллиграфии учиться. Я, госпожа баронесса, не больно знаток… а только сдается мне, что не сильно хуже мужа она наловчилась. Вот вы ее испробуйте для вашего художества. Сами понимаете, времена сейчас тяжелые. Не больно-то у нас здесь каллиграфия эта самая нужна. Сейчас хромота у нее меньше уже, но и дома жить она не желает. К племянникам прикипела сильно. Как родную кровь выгнать?

***

Так в комнатах для прислуги поселились Марта и двое мальчишек, над которыми Густав взял шефство.

Обучать Марту оказалось достаточно легко. Она быстро поняла, что от нее требуется. Да и рука у нее была твердая, потому шкатулки с китайской росписью выходили у нее быстро и чисто. Мне почти не приходилось что-то править.

Немного сложнее было с мальчишками. Маркус и Клаус были погодками, усидчивыми и старательными. Но, в отличие от Марты, уже умевшей работать кистью, мальчики привыкли держать определенный нажим на перо, поэтому работа с красками давалась им гораздо сложнее.

Если через несколько дней обучения Марта уже работала почти наравне с Эммой, то мальчишки все еще слишком сильно косячили и обучать из приходилось буквально с нуля. Хорошо уже то, что оба были грамотные и послушные: святой отец не зря столько времени потратил на них. Так что сильно я по этому поводу не переживала – научатся. Главное – желание. А желание у них было большое. Я иногда сидела рядом с ними, глядя, как они терпеливо пытаются рисовать лепесток цветка или лист, не отрывая кисть, одним мазком, и слушала неторопливый рассказ Маркуса. Он был младший и гораздо более контактный, чем робкий тихоня Клаус:

-- …сперва-то как отца схоронили, нас по соседям разобрали. Меня Симен забрал, сапожник. Только ведь и у него дома своих четверо, да и тетка Гризелда не больно-то радовалась лишнему рту. А потом Микус, старший ихний сын, стал на меня всякое сваливать. Где чего натворит – я виноват, пирог утащил на улицу и съел – опять я украл. Дядька Симен до темна работает, а тетушка Гризелда во всем своему сыну верила. Стала она меня поколачивать да хлебом попрекать. Ну я тогда и пошел к отцу Лукасу просить мне место сыскать.

-- Это отец Лукас тебя на кухню пристроил? – я внимательно слушала рассказ, пытаясь понять, как же ребенок выжил без родителей.

-- Отец Лукас, дай ему Господь здоровья, госпожа баронесса, – соглашался мальчик. – У тетушки Гризелды рука тяжелая: могла и совсем забить. А у господина Вернера кухарка хоть и ругала меня, а бывало, что и полотенцем замахивалась, но бить – нет, не била. И едой никогда не обижала. Я, бывало, выпрошу у нее пирога кусок и вечером Клаусу снесу. Он-то на большую кухню попал, там все строго, лишней ложки каши не выпросишь. Да и повар у них злющий мужик и на расправу скорый. Потому, когда падре спросил, не хочу ли в ученики пойти, очень я захотел.

Все это было бы, пожалуй, даже интересно, если бы не сиротство детей. Этот мальчишка рассуждал как маленький солидный мужичок. Старший же, Клаус, и вовсе был редкостным молчуном, из которого слова не вытянешь. То ли в силу возраста, то ли из-за плохого питания, но был старший очень тощим, почти на голову выше крепыша-брата, и вся его фигура чем-то напоминала сутулящего старичка.

Я только просила Сусанну кормить мальчишек без ограничения. Им обоим, особенно старшему, нужен не только свой угол, но и нормальная еда. Мысли о том, что в городе есть еще дети с похожими судьбами, я пока от себя отгоняла. Давалось это с трудом, но и выбора у меня не было. Потратить все деньги сейчас, чтобы несколько месяцев кормить детвору, а потом снова выгнать их на улицу, потому что деньги кончатся. Это гораздо хуже.

***

Ближе к моим родам в замке появилась акушерка. Сперва я опасалась, что придет какая-нибудь жуткая грязная старуха с дурацкими представлениями о том, что правильно, а что неправильно.

Тетушка Сельма была невысокая, пышная и сдобная, как булочка, но подвижная, как ртутный шарик, женщина. Говорливая и чуть суетливая. Первое, на что я обратила внимание – белоснежная рубаха с широкими рукавами до локтя и чисто отмытые руки с чуть даже стертыми ногтями. Уловив мой изучающий взгляд, тетушка чуть застеснялась и зачастила:

-- Это, молодая госпожа, оттого, что стирать много приходится. Оно ведь как… ежли нет чистого тряпья для свивальников, да в комнате душно и грязно, тогда и роженице тяжелей, и ребеночку завсегда хуже. Потому я, госпожа баронесса, завсегда сама за приборкой смотрю. У меня и травки есть гожие, чтобы полы помыть, и пахло в комнате хорошо. Вы худого, госпожа, не думайте, а только денюжку свою я не за просто так получаю.

Кроме того, что тетушка Сельма была трудяга и непоседа, она еще оказалась очень неплохим психологом. Родов я боялась, потому что понимала: ни скорой помощи, ни капельниц и кардиостимуляторов здесь просто не существует. Потому без конца расспрашивала повитуху о том, как проходят роды, у кого она принимала, все ли было хорошо.

И тетушка Сельма, честно глядя мне в глаза, подробно рассказывала: как надо дышать и как надо тужиться. Какую молитву лучше читать, чтобы Господь легкие роды дал, и сколько по времени должны длиться схватки. Как она принимала роды у разных горожанок и сколько вокруг детишек крепеньких и здоровеньких, которым она помогла появиться на свет. Все мои вопросы о неудачных родах она ловко обходила стороной и даже, освоившись, слегка ворчала на меня:

-- Эвано животик какой ладный. Зачем же вы, госпожа баронесса, всякую беду кликаете?! Каженное утро вас смотрю, и только день ото дня лучше пузо становится. Ребятенок лежит, как надобно. Я его слухаю, он спокойненький и довольный. А вы, госпожа, дурными разговорами только малыша тревожите!

Дурные там разговоры или нет, но когда пришло время рожать, перепугана я была сильно. Однако тетушка Сельма так ловко руководила всем, что через пару часов от начала схваток я окончательно успокоилась и даже смога подремать немного. А уже ближе к утру, в первых числах месяца джуна на свет появился Алекс Оливер Нордман.

Второе имя – Оливер, сыну дали по дедушке, покойному барону Нордману. А первое имя Рольф разрешил мне выбрать самой. И, разумеется, я выбрала имя Алекс. В память о моем отце. Человеке из другого мира, единственном, кто меня там любил. И как напоминание о прошлой жизни, где я была совсем одна.

Этот мир дал мне все: новое тело и здоровье, любящего и любимого мужа, крепкого и горластого сына. У меня был свой дом, настоящий замок, тепло в очаге и еда. А вокруг послевоенный город и последствия боев и пожаров. Мне кажется, что я задолжала этому миру.