Глава 19. Играем пару

Чтобы взять «Артура» на передаче денег, мне нужно было знать, как эта передача устроена. А узнать это можно было только в одном месте — там, куда меня позвал он сам.

«Артур» решил, что я созрела. После того как он назвал сумму и сроки, он сделал следующий ход: пригласил меня на «закрытый вечер для своих» — камерный приём в частном особняке за городом, где, по его словам, «соберутся люди, с которыми стоит быть знакомой», и где он представит меня «нужным партнёрам по тому самому делу». Иными словами, он вёл меня в свою декорацию. Туда, где жертве показывают красивую картинку, чтобы окончательно усыпить.

Я была счастлива. Это был мой шанс увидеть кухню изнутри: кто с ним работает, как обставлена «инвестиция», где и когда планируется передача. Всё, что мне нужно для поимки, лежало за дверью этого особняка.

Была одна проблема. На «вечер для своих» не приходят одни. Приходят парами. Одинокая женщина на таком приёме — как следователь в кустах сирени: видно за версту, что что-то не так.

Мне нужна была пара.

И — да, я знаю, о чём вы подумали. Я три месяца изображала перед «Артуром» одинокую женщину, которую он обхаживал как будущую жертву. С чего вдруг эта одинокая женщина является на его вечер под руку с двухметровым мужчиной? Не спугнёт ли это ухажёра?

Не спугнёт. Раззадорит.

Я это просчитала, и просчитала правильно — в кои-то веки не по Донцовой, а по учебнику. Брачный аферист — хищник. А хищника лёгкая добыча усыпляет, но по-настоящему заводит добыча, которую вот-вот уведут. Если у «одинокой Варвары» вдруг нарисовался мужчина — значит, окно закрывается, значит, надо дожимать быстрее, пока не поздно. Ревнивый хищник торопится. А тот, кто торопится, делает ошибки. Мне нужна была его ошибка. Я шла её спровоцировать.

Плюс — что греха таить — в особняк за городом, полный незнакомых людей и неизвестно чего, я при всём упрямстве не рвалась соваться одна. Один раз я уже сунулась одна. В подъезд. Хватило.

Так что пара мне была нужна по всем статьям. И пара у меня была. Ростом два метра, с лицом, которое умеет быть незаметным, и с биографией, которая открывает двери в любые особняки. Беда была только в одном: эту пару я теперь любила, а играть чужую любовь, когда у тебя есть настоящая, — отдельный вид пытки, о котором не пишут даже в моих книжках.

* * *

— Значит так, — сказала я в машине по дороге за город. Деловым голосом. Я цеплялась за деловой голос, как за поручень в трясущемся вагоне. — Легенда. Мы пара. Вместе… сколько? Полгода?

— Год, — сказал Игорь.

— Почему год?

— За полгода так друг друга не знают, — сказал он. — А мы знаем. Это видно. Пусть будет год, меньше вранья.

Я скосила на него глаза. Он смотрел на дорогу с непроницаемым лицом. «Это видно» — сказал он, как сводку зачитал. А у меня от этого «это видно» что-то ёкнуло, потому что он был прав: за те месяцы, что мы вместе работали, мы узнали друг друга так, как иные не узнают за годы. Просто потому, что мы оба умеем читать людей, а друг друга читали особенно жадно.

— Хорошо, год, — согласилась я. — Познакомились…

— На твоей работе, — сказал он. — Чем ближе к правде, тем легче держать. Ты вела дело, я проходил по нему. Зацепились. Только не уточняй по какому. И не говори, что ты следователь. Скажешь — консультант. Юридический.

— Ты хорошо это придумываешь, — заметила я. — Подозрительно хорошо. Часто играл чужие легенды?

— Часто, — сказал он. И добавил, помолчав: — Но эту в первый раз.

— Какую эту?

— Где не надо ничего играть, — сказал он, по-прежнему глядя на дорогу. — Где легенда совпадает с тем, что есть. Я к такому не привык. Это сложнее, чем врать.

И я заткнулась, потому что на это у меня не нашлось делового голоса.

* * *

Особняк был из тех, где деньги кричат шёпотом. Приглушённый свет, тихая музыка, люди, которые улыбаются ртом, а глазами считают, сколько ты стоишь.

Мы вошли — и я сразу почувствовала разницу. Раньше, на свиданиях-приманках, Игорь сидел в стороне, чужой, водитель с кофе. Сейчас он шёл рядом. Его рука лежала у меня на пояснице — легко, естественно, по-хозяйски ровно настолько, насколько это делает мужчина, который рядом по праву. И от этой руки, от её тепла через тонкую ткань, я на секунду забыла, зачем мы сюда пришли.

— Перестань, — шепнула я.

— Что перестать? — шепнул он.

— Так держать руку. Я не могу работать.

— Это легенда, — шепнул он. — Я играю пару.

— Ты играешь слишком убедительно.

— Я стараюсь, — шепнул он, и я готова была поклясться, что в его голосе мелькнули те самые два миллиметра. — Меня просили убедительно.

* * *

«Артур» нашёл нас сам. Подплыл, сияя, рассыпая обаяние, как соль на скользкий лёд.

— Варвара! Вы всё-таки выбрались. А это?..

— Игорь, — сказала я. — Мой… — и запнулась, потому что слово «мужчина» вдруг застряло, оказалось слишком настоящим, чтобы произносить его в качестве легенды.

— Её человек, — сказал Игорь спокойно, протягивая руку. И пожал «Артуру» ладонь так, что я увидела, как у того на долю секунды дрогнула улыбка. Игорь умел пожать руку так, чтобы человек понял про него всё, что нужно, и ничего сверх того. «Артур» понял. Передо мной стоял не мужчина-простак, которого можно не считать. Передо мной стоял кто-то, с кем лучше быть вежливым.

И вот тут я увидела то, ради чего всё затевалось. По лицу «Артура» — на одно мгновение, прежде чем он спрятал, — скользнула не оторопь даже, а злость. Короткая, хищная злость собственника, у которого из-под носа уводят то, что он уже считал своим. Он-то три месяца аккуратно вёл меня к себе, вкладывался, отрабатывал, считал почти готовой — а тут чужой мужчина, и какой. Я почти услышала, как у него в голове защёлкало: ускоряться. Дожимать. Пока не увели.

Именно это мне и было нужно. Но — в меру. Аферисту полагалось заревновать, а не испугаться насмерть и сбежать. А Игорь сейчас выглядел не как соперник, которого можно обойти обаянием, а как человек, рядом с которым лучше не делать резких движений. Перебор. Я толкнула Игоря локтем — мол, поубавь, ты пугаешь дичь, мне нужен ревнивый, а не отступивший.

Игорь понял. И тут же сделался… другим. Обмяк. Заскучал. Стал смотреть по сторонам с видом мужчины, которого затащили на скучный приём и который мечтает о диване. Перевоплотился за секунду — из «опасного» в «безобидного спутника-увальня», которого и правда можно не считать.

Я чуть не зааплодировала. Этот человек был актёром получше моего афериста. Просто играл редко и только по необходимости.

* * *

А потом заиграла музыка, и несколько пар вышли в центр зала, и «Артур», гадёныш, повернулся ко мне с улыбкой змея-искусителя:

— Варвара, грех не воспользоваться. Пусть ваш спутник вас пригласит. Я полюбуюсь.

Он сделал это нарочно — проверял. Хотел посмотреть, как мы держимся вместе, настоящая ли мы пара. Аферисты тоже умеют читать людей, это часть ремесла, и сейчас он читал нас. Откажемся, замнёмся — он почует фальшь.

— Корсаков, — сказала я сладко, протягивая руку. — Потанцуй со мной, дорогой.

В глазах Игоря на миг мелькнул ужас — короткий, чистый, почти детский ужас человека-танка, которого вывели на паркет. Я мысленно злорадствовала. Наконец-то и ему неуютно, а то всё я одна краснею.

А потом он взял мою руку. И всё злорадство кончилось.

* * *

Танцевал он, разумеется, прекрасно. Конечно. Этот человек умел всё, что требует контроля над телом, а танец — это контроль над телом плюс умение вести, и вести он умел так, что я, которая терпеть не может, когда меня ведут, вдруг обнаружила, что иду. Послушно. С удовольствием. Сдала управление впервые в жизни — и не пожалела.

Его ладонь лежала у меня на спине — широкая, тёплая, уверенная. Вторая держала мою руку. Между нами было ровно то расстояние, которое прилично для зала и неприлично для нас двоих, потому что на таком расстоянии я слышала, как он дышит, и чувствовала тепло сквозь рубашку, и думать о деле не могла категорически.

— Ты умеешь танцевать, — сказала я тихо, для зала улыбаясь. — Скрывал.

— Армия, — сказал он так же тихо, с каменным лицом. — Офицерский бал. Нас учили. Я думал, никогда не пригодится.

— Пригодилось.

— Пригодилось, — согласился он. И, помолчав такт, добавил, чуть притянув меня ближе — на тот самый неприличный миллиметр: — Хотя на балу нам не говорили, что делать вот с этим.

— С чем?

— С тем, что я забыл, зачем мы здесь, — сказал он. — Я профессионал. Я никогда не забываю, зачем я где-то. Первый раз. Из-за тебя.

И вот тут я поняла, что мы оба пропали окончательно, потому что мы стояли посреди вражеской декорации, в самом сердце операции, на глазах у фигуранта, которого через неделю я возьму, — и оба думали не о деле. Оба горели так, что, кажется, это видел весь зал, и аферист в том числе, и хорошо, потому что такое не сыграешь, и значит, легенда отработала на сто процентов: мы выглядели как пара, потерявшая голову.

Мы и были парой, потерявшей голову. В этом и состоял гениальный, непревзойдённый успех нашей легенды: нам не нужно было ничего изображать. Достаточно было перестать притворяться, что мы притворяемся.

— Корсаков, — выдохнула я ему куда-то в воротник. — Если ты сейчас же не перестанешь так на меня смотреть, я провалю операцию прямо на этом паркете.

— Я не смотрю, — сказал он. — У меня лицо такое.

— У тебя лицо человека, который хочет увести меня с этого приёма.

— Это, — сказал он, — оперативная необходимость. Нам пора отступать. Я нашёл всё, что искал глазами. А ты?

Я скользнула взглядом через его плечо — он развернул меня так, чтобы мне был виден тот угол зала, куда «Артур» отходил пару раз шептаться с неприметным человеком. Игорь и в танце работал. Вёл меня — и одновременно подставлял под мой взгляд то, что мне нужно было увидеть.

— И я нашла, — сказала я.

— Тогда дотанцовываем, — сказал он, — и уходим. Дотанцовываем красиво. Пусть любуется.

И мы дотанцевали. Красиво. На зависть всему залу и одному аферисту, который думал, что любуется добычей, а любовался двумя охотниками, забывшими на три минуты, что они на охоте.

* * *

Дальше мы работали.

И вот это «мы» оказалось наслаждением, которого я не ждала. Мы работали в четыре руки, не сговариваясь, читая друг друга с полувзгляда. Я вытягивала «Артура» на разговор о «деле» — он, обнадёженный моим интересом и слегка расслабленный безобидным спутником, говорил больше, чем стоило. Игорь в это время «скучающе» бродил по залу с бокалом, а на самом деле — я знала — фотографировал глазами всех: кто с кем, кто охрана, где входы, кто из гостей настоящий, а кто такая же декорация, как «инвестиция».

К концу вечера у меня было главное.

Передача денег была назначена. Через неделю. «Артур» в доверительной беседе, под хорошее вино, обмолвился о «дне, когда всё оформим» и о месте — нейтральном, людном, что характерно для умного хищника: на людях жертва не устроит сцену, а если что-то пойдёт не так — легко раствориться в толпе. Он даже не понял, что сдал мне финал. Он думал, что заманивает. А заманивали — его.

Я поймала взгляд Игоря через зал. Едва заметно кивнула: есть. Он так же едва заметно кивнул в ответ: понял, уходим.

Мы умели разговаривать через комнату, не открывая рта. Это, между прочим, и есть близость — когда вам не нужны слова, потому что вы и так читаете друг друга. Я раньше думала, что близость — это когда много говорят. Оказалось, наоборот. Близость — это когда можно молчать в четыре руки и понимать всё.

* * *

В машине, отъехав от особняка, мы оба выдохнули.

— Получилось, — сказала я. — Через неделю. Место людное. Я возьму его на передаче.

— Получилось, — согласился Игорь. И замолчал. Не рабочим молчанием. Другим.

— Что? — спросила я.

— Мне не понравилось, — сказал он, — как он на тебя смотрел.

— Корсаков, мы это уже проходили. Ты ревнуешь к человеку, которого я через неделю…

— Не в этот раз, — перебил он. И это «перебил» было странно — он меня не перебивает, он ждёт. — В этот раз не ревность. В этот раз я смотрел на него как профессионал. И мне не понравилось, что я увидел.

Я подобралась.

— Что ты увидел?

— Что он лучше, чем мы думаем, — сказал Игорь. — Я весь вечер смотрел на него и не смог его прочитать до конца. А я читаю всех. — Пауза. — Я не смог прочитать двоих за всю жизнь. Первая — ты. Второй — он. И если ты — потому что я… — он не договорил, — то он — потому что он действительно опасен. По-настоящему. Не аферист, играющий в опасного. А опасный, играющий в афериста.

Я молчала.

Потому что впервые за всё дело мне стало немного не по себе. Не за дело — за то, как Игорь это сказал. Очень ровно. Так ровно он говорил только тогда, когда по-настоящему встревожен.

— Я возьму его на передаче, — сказала я. — Всё будет по протоколу. Я не одна, со мной отдел.

— Я знаю, — сказал Игорь.

Но руку с руля он переложил на мою. И держал так всю дорогу до города. Молча.

И я, дура счастливая, в тот момент думала только о том, какая у него тёплая ладонь.

А не о том, что человек, который не умеет тревожиться напоказ, впервые на моей памяти — тревожился.

Это я пойму позже. Я вообще много чего поняла позже, чем следовало. Профессиональная деформация наоборот: чужие дела вижу насквозь, своё — последней.