Эпилог 2. С нуля
К весне у нас начала получаться компания.
Маленькая. Своя. Без чужих денег, без партнёров, которых надо считать, без этажей, на которые надо смотреть с ненавистью. Мы начали её вдвоём этой зимой — он с условным сроком, запретом занимать руководящие должности и долгами на годы вперёд, я с двумя косичками и репутацией «той самой Климовой, ну вы поняли». Прекрасный стартовый капитал. Два банкрота и одна идея.
Идея была простая. Глеб пятнадцать лет умел находить в любой конструкции место, где можно срезать угол так, чтобы упал другой. Я десять лет умела находить ровно те же места — чтобы поймать того, кто срезал. Мы оба всю жизнь читали чужие схемы на просвет, видели, где спрятана гниль.
Мы открыли фирму, которая ищет эту гниль для других. До того, как она обрушит человеку жизнь.
Нас нанимают проверить сделку, партнёра, структуру — и сказать честно, где здесь кто-то готовит чужое падение. Пока клиентов немного, пока мы сводим концы с трудом, пока Глебу нельзя числиться руководителем и он формально у меня «консультант».
Но мы хороши. Лучшие, если без ложной скромности, потому что нас двое и мы оба бывшие с той стороны: вор, который завязал, и охотник, который устал охотиться. Никто не видит ловушку быстрее, чем те, кто сам их ставил.
Глеб говорит, что это единственный честный способ применить всё, что мы умеем. Я говорю, что это первый раз в нашей жизни, когда мы что-то строим, а не рушим.
Оба правы. У нас это семейное — быть правыми с разных сторон.
Работаем мы вдвоём, в одной комнате, за стеклянной стеной от нашего единственного пока сотрудника. Стену он повесил сам, в первую же неделю, и я сделала вид, что не поняла, зачем.
Мы до сих пор спорим. О запятых. О том, как заваривать чай (он проиграл эту войну — у нас в офисе кулер, и я каждое утро завариваю кипятком ему назло, и он каждое утро смотрит на это с той же физической болью, что и три года назад, и это уже наш ритуал). О том, кто из нас раньше увидел ошибку в чужом договоре. Мы ведём счёт этим спорам — единственный счёт, который я теперь веду, и он, слава богу, никого не убивает.
Единственный пока сотрудник — это Лёша. Тревожный мальчик, который остался с Глебом, когда сбежали все. Он пошёл за нами в никуда, на зарплату, которую мы первые месяцы платили с трудом, и иногда смотрит на нас двоих — спорящих о запятой над одним монитором — и качает головой, как человек, который видел нас в худшие дни и до сих пор не верит, что это те же люди.
Это не те же люди. В этом всё и дело.
Полина приходит к нам обедать. Приносит еду, потому что считает, что мы оба не умеем себя кормить, и она права. Иногда с ней приходит Ева — и тогда обед превращается в то, чего я в жизни не думала, что у меня будет: в шумный стол с друзьями. Ева язвит, Полина смеётся, Глеб вставляет сухие реплики, от которых Ева один раз чуть не подавилась, а я сижу среди них и ловлю себя на том, что у меня есть это. Стол. Люди. Смех. То, чего не было десять лет, пока я считала.
— Ты всё ещё считаешь, — сказала мне как-то Ева, прищурившись. — Вижу. Сидишь и считаешь.
— Считаю, — призналась я. — Сколько вас тут. Сколько раз кто засмеялся. Я теперь это считаю.
— Безнадёжна, — сказала Ева. — Но мило.
А с Игорем недавно случилось то, на что я теперь поглядываю с большим интересом.
Та следователь. Которая вела наше дело. Которая разнесла бы нас всех в труху, если бы мы сами не вынесли ей всё навстречу.
Дело закрылось зимой. А на прошлой неделе она вдруг возникла снова — и впервые не по делу.
Я случайно оказалась рядом, когда это произошло, и не пожалела ни секунды. Она подошла к Игорю — невысокая, собранная, в строгом, без единой лишней детали, — и сказала, что у неё «остались вопросы». Игорь, человек, который просчитывал любую комнату, посмотрел на неё так, будто это его допрашивают с пристрастием, и спросил, по какому делу.
— Дело закрыто, — сказала она. — Вопросы остались. Личного характера.
И я увидела, как Игорь Корсаков — танк, несгибаемый, год молча стороживший чужую тайну, — на секунду растерялся. Первый раз за то время, что я его знаю.
Я потом не выдержала, спросила её фамилию. Ворон. Нарочно не придумаешь фамилию, которая шла бы человеку настолько.
— Она тебя допрашивает или ухаживает? — спросила Игоря Полина напрямую, потому что Полина всегда напрямую.
— Я ещё не определил, — сказал Игорь мрачно.
— А хочешь определять? — спросила Полина.
Игорь помолчал.
— Не уверен, что хочу, чтобы это определилось слишком быстро, — сказал он и ушёл, а мы переглянулись, потому что человек, который не хочет, чтобы что-то определялось слишком быстро, — это человек, которому очень нравится, как оно тянется.
Я не знаю, чем у них кончится. И, честно говоря, рада, что не знаю.
Игорь — крепкий орешек, он не подпускал к себе никого, и эта Ворон со своей служебной настойчивостью, кажется, первая за всю его жизнь, кто решил, что выход из Игоря Корсакова всё-таки есть — надо только хорошо поискать.
Я за неё болею. Мы с ней одной породы — обе считаем комнаты, обе садимся спиной к стене. Если кто и достоин человека, который год молча сторожил чужую дочь, чтобы хоть кого-то не дать стереть, — то именно та, кто пришла за правдой и осталась ради самого человека.
Но это уже совсем другая история. Она только-только началась, и рассказывать её — не мне.
А вечером мы с Глебом возвращаемся домой — в квартиру, которая уже не пустая. В ней есть мы, есть книги не стопками на полу, а на полках, и есть кот, которого я завела назло своей десятилетней аскезе и назвала Кнутом — в честь трёхтомника на верхней полке у Глеба. Глеб сделал вид, что не оценил, а сам теперь разговаривает с ним по вечерам, когда думает, что я не слышу.
Мы оба нищие, начавшие с нуля. Мы оба потеряли всё, что у нас было, и строим заново — медленно, своими руками, без единого срезанного угла.
И когда я ложусь вечером рядом с этим человеком — холодным, пустым, одиноким, которого я пришла убить и который оттаял, — я больше не считаю дни. Не считаю риски. Не считаю, кто кому должен.
Я просто лежу и слушаю, как он дышит рядом, ровно и спокойно, как дышит человек, у которого совесть наконец и правда в порядке, не понарошку.
И думаю одну простую вещь, ту, к которой шла всю свою жизнь и которую поняла только теперь.
Счёт закрыт.
По-настоящему. Тем единственным способом, которым счета и закрывают.
Я перестала его вести.