Глава 9. Без очков

Двадцать седьмого декабря у нас был корпоратив.

Не наш — отраслевой. Большой новогодний вечер для всего этого блестящего мира: банкиры, финтех, люди, которые на визитках пишут слова, которые сами не до конца понимают. Снятый этаж в башне над городом, чёрные окна, огни внизу, ёлка под потолок, шампанское, которое носят так, будто оно бесплатное, хотя оно дороже моей первой зарплаты.

Глеб сказал: «Едете со мной. Покажетесь людям. Полезно». Деловым тоном. Будто берёт ноутбук.

Я могла отказаться. Я почти отказалась.

А потом сделала то, чего не делала давно.

Я надела платье.

Я смотрела на себя в зеркало перед выходом и не сразу узнала.

Чёрное, простое, в пол. Косы я расплела — волосы оказались длиннее, чем кто-либо в этом городе подозревал, потому что я их десять лет прятала в две тугие верёвки, как прячут всё остальное. Очки сняла, надела линзы. Лицо без очков выглядело голым и каким-то незнакомым — моложе, открытее, не так защищено.

Тихая Климова из угла опенспейса исчезла.

В зеркале стояла другая женщина. Я не знала её. Я её десять лет держала под замком, потому что такая женщина привлекает внимание, а мне нельзя привлекать внимание, мне нужно быть точной.

Платье я купила днём, в обеденный перерыв, в первом попавшемся магазине, не примеряя толком, — у меня нет платьев, мне они не нужны, последнее было школьное. Туфли нашлись старые, ни разу не надёванные. Я красилась перед зеркалом в съёмной ванной по памяти, как делают что-то, чему когда-то умели, а потом забросили, и руки всё-таки помнили.

Сегодня, сказала я себе, можно один вечер. Один. Завтра уберу обратно.

Я не уточнила даже себе, зачем мне этот один вечер. Если бы уточнила — пришлось бы признать, что я наряжаюсь не для дела. А для дела я наряжаться умею. Это другое.

Это было для меня.

Зал оглушил меня сразу — я отвыкла от такого за десять лет тишины.

Музыка, не громкая, но всюду; смех со всех сторон; звон бокалов; гул двухсот голосов, в котором тонут отдельные слова. Под потолком — ёлка с холодными белыми огнями, дизайнерская, без мишуры, как всё дорогое. Официанты скользят с подносами, не задевая никого. У дальней стены кто-то уже произносит тост, которого никто не слушает. Две девушки фотографируются на фоне города. Мужчина в углу говорит по телефону, заткнув второе ухо. Нарядная блестящая толпа, которая приехала себя показать и других посмотреть, и каждый второй здесь продаёт каждому первому что-нибудь, чего у него нет.

Я стояла на краю этого и не знала, что делать с руками.

Это смешно — я, которая в любой комнате первым делом считаю выходы и людей, на празднике растерялась, как подросток. Десять лет я входила в помещения только по делу: чтобы посмотреть, найти, запомнить, уйти. А просто стоять в зале, где веселятся, где от тебя ничего не нужно и тебе ни от кого, — этому я разучилась. Я по привычке начала считывать зал — кто с кем, кто кого боится, кто врёт, у кого брак трещит, — и поймала себя на этом, и заставила перестать. Сегодня не работаю. Сегодня просто стою. Я взяла бокал у официанта, чтобы было что держать в руках, и держала, как держатся за поручень.

Глеб разговаривал с кем-то у окна и не сразу меня увидел.

А потом увидел.

Я редко получаю удовольствие от таких вещей — у меня нет на них времени. Но я честный человек хотя бы перед собой: то, как он замолчал на середине фразы, как его собеседник проследил за его взглядом и тоже замолчал, — это я записала себе в копилку маленьких, постыдных, человеческих радостей, которых у меня почти нет.

Он подошёл. Оглядел меня — быстро, всего раз, как он всё делает.

— Я вас не узнал, — сказал он.

— Это и был план, — сказала я.

Он чуть улыбнулся. Он редко улыбается, я за этим слежу, как за курсом.

— Опасный у вас план, — сказал он и протянул мне бокал. — Держитесь рядом. Тут полно людей, которые покупают то, что блестит, не глядя на цену.

— Я заметила, — сказала я и посмотрела на него поверх бокала. — Один как раз протянул мне шампанское.

Он не нашёлся, что ответить. Я первый раз видела, чтобы Глеб Сторожев не нашёлся.

И засмеялся от души.

Хороший вечер начинался.

Его всё время кто-то перехватывал. Я отошла к окну с бокалом и смотрела, как он держит зал: к нему подходили по одному и парами, жали руку, заглядывали в лицо, смеялись его репликам чуть громче, чем те того стоили. Он отвечал коротко, ровно, не теплея ни на градус, и от этого они тянулись к нему ещё сильнее — люди так устроены, их притягивает холод, в котором им мерещится сила. Я смотрела на этого Глеба — публичного, застёгнутого, раздающего сухие фразы, как монеты нищим, — и думала: вот каким его знают все. А того, что наедине молчит со мной над двумя лампами и признаёт мою правоту, не знает никто.

Кроме меня.

Я не знала ещё тогда, что это и есть самое опасное, что может случиться с человеком: стать единственным, кто знает другого настоящим.

Бокал я взяла. И выпила.

Я не пью. За десять лет — почти ни капли: пьяный человек теряет контроль, а я контроль не сдаю даже во сне. Но сегодня было можно. Один. Я чувствовала, как тепло идёт от горла вниз и как чуть-чуть, на полтона, опускается та сжатая пружина, на которой я живу.

Это было… приятно. Опасно приятно. Я поняла, почему люди это любят.

И тут ко мне подошёл он.

Высокий, гладкий, в пиджаке без галстука, с часами, которые он держал на виду, — так одеваются мужчины, которые хотят казаться занятыми и расслабленными сразу. Он подошёл с двумя бокалами, один протянул мне, будто мы уже договорились, и облокотился на подоконник рядом — близко, по-хозяйски.

— Влад, — представился он и сделал паузу, в которую, по его расчёту, я должна была впечатлиться. — Венчур, блокчейн, ну, вы понимаете. Свой фонд.

Я не понимала, и он не понимал, но это его не смущало. Я слушала не имя — тон. Тон был знакомый: тон человека, который увидел в углу красивую незанятую женщину и решил, что вечер удался.

— А вы по какой части? — спросил Влад, придвигаясь.

— Пишу программы, — сказала я тихо. По-климовски. Старая привычка — садиться на полтона ниже, смотреть снизу вверх. Мне стало смешно: я надела другое лицо, а голос остался тот же, рабочий.

— О-о, — сказал Влад снисходительно. — Кодите, значит. Это сейчас модно. Знаете, я вам объясню, как вообще работает рынок, на котором вы… кодите.

И начал объяснять.

Мне. Про мою область.

Я слушала минуты три. Я честно дала ему три минуты — из чистого любопытства, как далеко зайдёт. Он зашёл далеко. Он объяснил мне, как устроены вещи, половину которых я делаю руками, а вторую половину видела в гробу. Он перепутал два понятия, которые путают только те, кто читал про это в самолёте. Он называл меня «солнце».

Глеб стоял в десяти метрах и смотрел.

Я это чувствовала спиной — я всегда чувствую, кто на меня смотрит. Он смотрел не как ревнивый мужчина — он бы себе не позволил выглядеть ревнивым. Он смотрел как человек, у которого на глазах кто-то трогает руками дорогую вещь, и этому человеку очень не нравится, но он пока держит лицо.

Я решила его развлечь.

— Влад, солнце, — сказала я, когда он сделал паузу набрать воздуха. Я сняла «солнце» с голоса. Я достала из-под него тот, другой — ровный, холодный, не по годам уверенный, от которого в комнате становится прохладнее. — Вы сейчас минуты три объясняли мне модель, в которой у вас на третьем шаге теряется половина денег. Если хотите, я покажу где. Это займёт у меня меньше, чем у вас заняло «солнце».

Влад моргнул.

— Я… в смысле…

— Меньше слов, — сказала я мягко. — Это полезный навык. Особенно на третьем шаге.

Влад испарился — пробормотал что-то про «увидел знакомых» и растворился в толпе так быстро, что забыл забрать свой бокал. Стоявшая рядом пара слышала: женщина прятала улыбку в шампанское, мужчина смотрел на меня уже иначе — с уважением и лёгким испугом, как смотрят на того, кто только что при тебе кого-то аккуратно зарезал салфеткой.

А Глеб оказался рядом — я не заметила, как он преодолел десять метров, а он не из тех, кто торопится.

— Что вы ему сказали? — спросил он.

— Правду, — сказала я. — Людям это редко говорят. Они от неё разбегаются.

Глеб усмехнулся.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его лице было то, чего я раньше не видела: он злился. Тихо, ровно, по-сторожевски — но злился. И злился он не на меня.

— Вы весь вечер собираетесь так делать? — спросил он.

— Как?

— Стоять здесь. Вот такая. — Он повёл бокалом, обозначая меня всю — платье, волосы, лицо без очков. — Вы хоть понимаете, что тут половина зала уже забыла, зачем приехала.

— А вторая половина? — спросила я. Само спросилось. Шампанское спросило.

Он помолчал.

— Вторая половина — это я, — сказал он. — И я тоже забыл.

Где-то заиграли медленное.

Не для танцев — так, фоном, но несколько пар у окон качнулись друг к другу. Глеб посмотрел на них, потом на меня, и я увидела, как он решает что-то, чего сам от себя не ждал.

— Я не танцую, — сказал он. Предупредил.

— Я тоже, — сказала я. — Никогда.

— Тогда мы друг друга стоим.

Он поставил оба бокала на подоконник и подал мне руку — не галантно, а как-то почти неловко, будто делал это первый раз за много лет, что, наверное, так и было. Я вложила свою. Его ладонь была сухая и тёплая, и от одного того, что он сомкнул пальцы, у меня сорвалось дыхание.

Мы не танцевали. Мы стояли почти неподвижно и едва переступали, как двое людей, которые понятия не имеют, что делают руки и ноги, и которым всё равно. Его рука легла мне на спину — между лопаток, осторожно, будто спрашивая разрешения. Я не дала разрешения и не отняла его. Я просто чувствовала каждый его палец сквозь тонкую ткань платья, и каждый палец был отдельной маленькой катастрофой.

Я считаю всё. Я не сосчитала ни одной секунды этого танца.

Я, которая знает, сколько шагов от моего стола до его, сколько ламп в конторе, сколько дней осталось до того дня, — не знаю, сколько мы так стояли. Минуту. Десять. Я была близко, ближе, чем когда-либо была к живому человеку, чувствовала его грудь при вдохе, его подбородок у своего виска, тепло, которое шло от него и проходило сквозь меня насквозь, — и впервые за десять лет ничего не считала. Просто была.

Музыка кончилась. Мы не сразу отпустили друг друга.

Дальше я плохо помню по порядку.

Помню, что мы вышли на открытую часть этажа, под обогреватели, где меньше людей и больше города внизу. Помню, что было холодно, и он, не спрашивая, накинул мне на плечи свой пиджак — тяжёлый, тёплый, пахнущий им, — и я не сняла, хотя по всем моим правилам должна была снять.

Помню, что мы говорили глупости. Впервые — глупости. Не про дело, не про счёт, не про красивое и правильное. Про ерунду. Он оказался смешным — сухо, неожиданно, так, что я дважды засмеялась вслух, и оба раза удивилась звуку: я давно не слышала, как смеюсь.

Помню, что он стоял очень близко, и я не отодвигалась. Что внизу горел город, что где-то играла музыка, что до Нового года оставалось несколько дней, и впервые за десять лет у меня внутри не тикало ничего — ни счёт, ни план, ни выключатель. Просто стоял мужчина, от которого тепло, и я в его пиджаке, и мне было хорошо так, как не было никогда.

Он наклонился — чуть-чуть, на те самые два сантиметра, которые в прошлый раз я не дала ему пройти.

В этот раз я не отстранилась.

Мы не поцеловались. Не знаю, кто из нас остановился первым — может, оба разом, два человека, которые всю жизнь считают выходы и в последнюю секунду оба увидели, куда ведёт эта дверь. Мы просто стояли лоб в лоб, дышали одним холодным воздухом, и это было ближе и горячее любого поцелуя, который у меня когда-либо был.

— Соня, — сказал он тихо, мне почти в губы.

— Не сейчас, — сказала я.

Он отстранился. Кивнул. Не обиделся — понял. Он всё понимает с полуслова, в этом и беда.

Я уехала первой, одна, как приехала.

В машине я закрыла глаза и позволила себе ещё минуту быть той женщиной из зеркала. Той, у которой просто хороший вечер, тёплый мужчина и распущенные волосы. Той, у которой нет письма с назначенным днём, который придёт сам, что бы она ни чувствовала, что бы ни делала.

Минута кончилась.

Дома я смыла линзы, надела очки, заплела волосы обратно в две тугие верёвки и стала собой.

И уже собой, перед сном, в темноте, я сказала себе «ещё не сейчас».

Спокойно. По привычке. Эти три слова я говорю себе уже годы — раньше они значили «потерпи, тот день придёт».

Только в этот раз, впервые, я поймала себя на том, что считаю в них не дни до его конца, а дни до моего. Сколько мне ещё осталось вот так — в его пиджаке, лоб в лоб, дыша одним холодным воздухом, — до того дня, который я назначила сама и который теперь идёт ко мне, как идут ко всем, кто слишком умно всё спланировал.

Я выключила свет и долго лежала, глядя в потолок, в котором отражались огни чужого города, и думала: «не сейчас» — это ведь не «никогда».

А «никогда» я сказать не могу — я выбросила его три года назад своими руками.

Тогда мне казалось, что это сила.

Но почему тогда сейчас я чувствую себя слабой?