***

Хриплый смешок, и в меня медленно и так томительно входит его член, что я сама двигаю бедрами навстречу. Но гамак только качается, не позволяя резких движений и поспешных решений. Пожалуй, это и правда нелегко! Ладонь ложится на мой лобок, пальцы развигают половые губы, и средний скользит вверх-вниз по клитору в такт неспешным движениям во мне.

Все так медленно, так нежно, так непохоже на обычный наш секс. Я поворачиваю голову, ловлю твердые губы, останавливаю себя, чтобы не заставить его ускорить движения. Нельзя, быстро тут не получится. И нега тропического пляжа окутывает нас, медленные движения вводят в транс, сладкие волны накатывают одна за другой, и я не понимаю — это просто удовольствие от соединения наших тел или такой растянутый во времени оргазм.

Альберт прижимает меня к себе все сильнее и сильнее, притискивает двумя руками, как будто хочет войти максимально глубоко, достигнуть предела — и так длинно стонет, что я понимаю — его оргазм тоже такой же расплавленный на солнце, как и мой. Между нами — только нежность. Никто никуда не спешит, мы гладим друг друга и касаемся губами, уже не стремясь жадно поглотить и присвоить.

И именно этот удивительный и теплый момент я выбираю, чтобы серьезно поговорить:

— Слушай, насчет драгоценностей.

— Мммм? — бормочет он малоразличимо и нежит губами внутреннюю сторону предплечья. От хрупкости этой ласки по коже разбегаются мурашки.

— Ты ведь их заберешь?

Он замирает, поднимает на меня мгновенно холодеющие глаза:

— С чего ты взяла?

— Ну, это действительно слишком дорого. Мне их и носить некуда, и даже завещать некому.

— А если я просто хочу тебе сделать подарок? Без ценника, — его пальцы впиваются в мою руку, которую он только что нежно целовал.

— Это неудобный подарок, — извиняющимся тоном говорю я. Я уже жалею, что начала разговор.

— А какой подарок удобный? — Альберт разворачивает меня к себе так, чтобы смотреть в глаза. Я бы предпочла зажмуриться.

— Не знаю, это неловко — рассуждать о подарках, — выворачиваюсь я и все-таки отвожу взгляд. — Все равно что выпрашивать.

— Пока ты делаешь ровно противоположное выпрашиванию, — замечает он, мягко кладет руку на щеку и заставляет посмотреть себе в глаза. — Что бы ты хотела?

— Да ничего! Мне и так отлично! — в отчаянии я тянусь к нему губами, чтобы прервать поцелуем этот дурацкий разговор. Альберт с удовольствием целует меня, проходится языком по краю зубов, прикусывает губу, отрывается — и возвращается к теме:

— Неужели ты такой аскет? Против вещизма и консьюмеризма, не покупаешь ничего сверх необходимого?

— Нет же, я нормальная, просто…

— Что? — он успокаивающе гладит меня ладонью по спине. — У тебя нет вишлиста? Тебе совсем ничего не нужно? У тебя вон телефон был вполне новый, значит ты любишь гаджеты и наверняка обновляешь их регулярно. Что там следующее?

— Люблю,  — ворчу я. — Ноутбук вот тормозит уже… Слушай, подари мне цветы и успокойся, а? Я же сплю с тобой не за подарки!

— То есть забрать сапфиры?

— Забери.

— Хорошо, — вдруг легко соглашается он. — Перед отъездом полюбуюсь еще на тебя в них и заберу. Тем более, что их пришлось бы декларировать, зачем тебе эти проблемы.

И на этом мы заканчиваем неловкий разговор и дальше только целуемся — бесконечно и сладко. Не помню, чтобы когда-нибудь еще так много целовалась. Обычно для мужчин это что-то вроде быстрой прелюдии — поцеловал, погладил, понеслось. А мы, кажется, наконец насытились сексом, но не насытились друг другом.

Когда тропическая ночь, игнорируя сумерки, падает на остров чернильным пологом, мы возвращаемся на яхту и пьем шампанское в свете свечей, расставленных на столе. Глаза мерцают звездами в полутьме, мы молчим. Я боюсь опять ляпнуть что-нибудь глупое, он, кажется, вообще неразговорчивый.

Прибываем в порт, он проводит меня в машину, сажает, но сам остается.

— Извини, я буду очень занят в ближайшие дни. Но мы еще встретимся до отъезда.