Отель

Последний день под жарким солнцем. Последние соленые поцелуи океана. Последние бокалы «пина коллады». Последние сувениры: кофе, какао, ваниль, ром, сигары и миллион других мелочей для друзей и девчонок на работе. И для себя — вспоминать.

Десять раз перепаковываю чемодан, чтобы поместилось все-все-все; гиды не советуют брать кофе в ручную кладь, в нем часто провозят наркотики, поэтому на границе будут особенно придираться.

Вся взмокла, хочется плакать и не хочется думать о том, что будет завтра: холодные щеки, замерзшие пальцы, ледяная темнота по утрам, скользкие тротуары, тяжелая зимняя одежда,

Поставила на телефоне плейлист «для фитнеса» и заглушаю энергичным бодряком все мысли и чувства.

И не слышу тихий стук в дверь номера. Только оборачиваюсь и неожиданно вижу Альберта. Стоит, прислонившись плечом, белые брюки, белая рубашка, на этот раз застегнутая, но загорелая кожа просвечивает сквозь ткань. Сверлят насквозь синие глаза, да так, что больно там, где от них дыры на коже.

Но все, о чем я думаю — зима. Там зима, а значит не может быть такого счастья. Не выживает оно там, превращается в бытовую хтонь, в склоки и обиды, мелочное тиранство и истерики. Значит сейчас — последний раз.

Подхожу к нему, молчу, целую, расстегиваю рубашку, чтобы почувствовать горячую, зацелованную солнцем кожу. В глаза не смотрю — чтобы не увидел слез, не надо ему, он все не так поймет. И он не нарушает мои неозвученные правила — молчать и не смотреть в глаза. Только подхватывает на руки, доносит до кровати, вытряхивая по пути из платья, обнажая до конца, и сам раздевается, чтобы между нами было — ничего.

Его кожа пахнет солнцем и песком. Его волосы пахнут солью и морем. Его губы пахнут ромом и сигарным дымом. И где-то над всем этим — древесный и лаймовый аромат то ли парфюма, то ли его самого.

— Завтра летим? — он исполнил свое обещание и в наш последний раз я снова была в сапфирах. Мне стало нравиться это ощущение тяжелых драгоценных оков.

— Летим? Ты снова этим чартером? — наигранно удивляюсь я.

Давай, соври мне, по какой еще причине ты снова будешь ютиться в туристическом сарае с крыльями.

— Нет, конечно, — Альберт сам расстегивает на мне ожерелье, снимает браслеты, и я чувствую, что мне их уже недостает. И драгоценностей, и его.

— Значит — ты летишь и я лечу. По отдельности, — расставляю точки над i.

— Я специально торопился закончить дела, чтобы уезжать вместе. Давай со мной?

— Куда — с тобой?

— Корпоративный джет. Там есть кровати… — он бросает сапфиры на стол, снимает очки, голос становится мурлыкающим. Ладони ложатся на мои колени и разводят их в стороны.

— А туалеты там есть? А то кровать — не наш вариант, — подкалываю я. Но у меня дрожит голос от того как он смотрит мне между ног, с каким желанием, с какой жадностью.

— Там все есть. И много-много шампанского. И двенадцать часов вместе, — он как будто тоже уже скучает. Трется едва отросшей щетиной о нежную кожу на внутренней стороне бедра. Завтра там будет раздражение, да и сейчас больно. Но я принимаю это все как плату, как знак реальности. Завтра, когда я буду входить в свою квартиру и возвращаться к реальной жизни, я хочу, чтобы боль напоминала мне, что Альберт был настоящим. Но…

Я ведь соглашусь. Прямо сейчас соглашусь. Позвоню в турфирму, скажу, чтобы не присылали за мной трансфер.