Глава 5 · Сфумато гения и Анна Ди Йэло

Марко встретил утро с тяжелой головой, в которой точно долбилась тысяча дятлов – как будто в состоянии крепчайшего похмелья. Спал он скверно, сновидения были бестолковыми, сумбурными, сознание в них увязло, как колеса театральных фургонов в дорожной каше межсезонья. Пробуждение состоялось от дерзкого солнечного луча, проникшего сквозь стекло не прикрытого занавесью окна и начавшего бесцеремонно щекотать сомкнутые веки. Мужчина со вздохом пытался отогнать этот луч, в полусне трогая лицо, но как только усугублялась дрема и расслаблялась рука, нахальный вестник зимнего солнца возвращался, напоминая, что время-то отнюдь не раннее. Пробуждение окончательно завершилось, когда в очередной раз ладонь скользнула по лицу и… нащупала нечто новое.

Короткие усы и такую же бородку, которые Синомбре никогда не носил. Он моментально вспомнил все вчерашнее, молнией пронесшееся на грани сна и яви. Вспомнил, что вчера (точнее, уже сегодня) ночью его провели по полутемным коридорам замка в какое-то такое же полутемное помещение, где ждала разобранная постель и натопленный камин. Марко был уверен, что не уснет после такого насыщенного вечера и начала ночи, но как будто выпал из бытия, едва успев раздеться и опустить голову на подушку. Уже засыпая, он сквозь полуприкрытые веки успел увидеть на стене мужской портрет в полный рост – несомненно, изображающий бывшего хозяина покоев. Лодовико Ди Йэло Третьего, в парадном рыцарском облачении и великолепии зрелой, грубоватой мужской красоты, впечатление от которой было подпорчено тяжелым мрачным взглядом исподлобья.

Синомбре открыл глаза, увидел над собой гобеленовый полог балдахина над широченным ложем, застеленным тонким постельным бельем с монограммой хозяина, попытался вскочить на ноги и едва не упал, потому что кровать была не только широкой, но и достаточно высокой. Он запнулся о кожаные домашние шлепанцы с открытыми задниками, мода на которые пришла из Галанта. Затем нагишом запрыгал по комнате, пытаясь разобраться со всем и вся – и прежде всего, с бородой на лице.

Комната?! Да тут половину постоялого двора тетушки Элегии можно поместить! Роскошные покои с высокими сводами, немалой коллекцией оружия на стенах (в придачу к охотничьим трофеям) и гобеленами с батальными сценами. Тяжелый взгляд с портрета язвительно наблюдал за метаниями гостя – по счастью, обычного портрета, а не сфумато, потому что движений изображения вне рамы Марко бы сейчас не вынес. Самым невероятным было то, что на его собственной левой кисти в какой-то момент проступил контур Печати Леонардо, отозвавшийся оттиску на холсте портрета, оставленного там в качестве личной подписи художника. Это же автопортрет, выходит! Но как такое возможно?! Борода – Эоловы щеки с ней, а вот действующая Печать Леонардо гораздо интереснее. Подделать на картине – легко. Имитировать рабочую печать на теле – скажите как?

Покои не были спальней в полном смысле слова – они совмещали в себе многое, от скрывающейся за дверцей гардеробной до расположенной в одном из углов стихийной мастерской живописи, содержащейся в идеальном порядке. Гость обследовал все, найдя выход и в кабинет, и в какое-то подобие личной библиотеки и еще одной, полноценной мастерской, в разы больше первой. А затем наконец нашел то, что искал.

В замках аристократов помимо общего банного помещения непременно есть атрибут роскоши – индивидуальные ванные комнаты, где можно совершить и омовение и прочие дела. И зеркала в полный рост там тоже есть, а в зеркале Синомбре нуждался сейчас не из кокетства или праздного любопытства. Он действительно чувствовал себя несколько другим. Маски-сфумато, надеваемые им на время представления или любовных похождений, не давали полного ощущения другого тела, из зеркала на Синомбре могло смотреть чужое лицо, но ощущал-то он себя самим собой! А тут…

– Эоловы персты, что со мной такое?!

Он впервые осознал, что перевоплощение посредством сфумато возможно со спящим человеком, – и восхитился подобным уровнем мастерства. Кроме того, все ощущения изменились, включая владение конечностями и телом в целом. Марко стал несколько выше, гораздо сильнее физически. Он бросил взгляд на свои ладони и увидел специфические мозоли – эти руки виртуозно владели не только грифелем и кистью, но и мечом и боевым шестом как минимум. На предплечьях темнели короткие плотные волосы – у самого Марко кожа была более гладкой, а волосы тонкие и светлые.

Галантские зеркала по качеству куда лучше мутноватых сумарийских, и свой секрет тамошние мастера стеклянных дел тоже никуда продавать не собирались. Такие зеркала ценились чуть ли не на вес золота один к одному, а разбить их было худшей из худших примет. Марко остановился в пяти шагах от зеркала. Оттуда на него смотрел тот, кто был изображен на портрете – правда, без парадного облачения, а абсолютно обнаженный, давая возможность разглядеть все – мышечный рельеф, широкие плечи, общую атлетическую стать и отменную выправку. Лицо тоже было чужим – лицом с портрета, только без мрачного взгляда и намека на ухмылку вместо улыбки. На знакомство со всеми этими подробностями внешности у Марко ушла доля секунды – а потом он закричал от ужаса, потому что никак не ожидал увидеть это. Вслед за криком невольно выстрелила очередная мысль о том, куда он дал себя втянуть, в какую авантюру?

Этому полагалось кровоточить, болеть, гореть пламенем сжигающей плоть лихорадки, а самого обладателя должно было шатать от слабости и страшной кровопотери. Это было огромной раной с наложенными поверх многочисленными крупными швами и даже фиксирующими скобами. Зачем? А затем, что под поврежденной кожей просто обязаны быть сломанные кости ребер и грудины.

Иначе говоря, двойной удар меча – крест-накрест – разворотил Лодовико Ди Йэло грудную клетку. Напрочь. Наверное, это не болит, потому что с таким не живут. Но дело-то было в том, что никакого дискомфорта, боли или прочих неприятностей зашитые раны Марко не причиняли. Это была стопроцентная имитация ран самым гениальным сфумато, которое когда-либо приходилось видеть сыну бывшего рыцаря и хозяину театра. Печать Леонардо на левой кисти по сравнению с ранами казалась детской забавой.

Марко отдышался от собственного короткого крика, обнаружил под рукой таз для умывания, наполненный прохладной водой, затем долго тер лицо грубым полотенцем, как будто проверял, что лицо не исчезнет и не сотрется после обилия воды с мылом. Ему также бросились в глаза многочисленные царапины на массивной медной раме зеркала, как будто зеркало доставали из рамы и затем вставляли обратно или меняли, что ли, да неаккуратно, второпях.

Между тем за спиной послышались тихие шаги. Марко быстро обернулся.

– Д-доброе утро, мессир, – почтительно поклонился тихо вошедший человек средних лет.

Черные подпоясанные одежды из легко моющейся ткани, белые полотняные нарукавники и маленькая красная нашивка на плече – стилизованный ланцет с каплей крови в форме сердца – давали возможность без труда узнать в визитере врача. В руке гость держал типичный врачебный кофр с инструментами и лекарствами. И надо было видеть, каким взглядом он смотрел на рану! Недоверие, любопытство, едва ли не суеверное почтение, восхищение – этому взгляду позавидовал бы любой актер из труппы Синомбре, ибо сыграть такое под силу лишь корифеям. Взгляд кричал: «Этого не может быть, не может!»

Вслед за взглядом то же самое прошептали губы мужчины средних лет. Затем он опомнился и еще раз поклонился.

– Не сочтите за оскорбление, мессир… Я искренне рад, что к вам возвращается здоровье, а чудодейственные шилские снадобья, привезенные вашим батюшкой, достойны высочайших похвал. Я искренне сожалею, что не смог присутствовать при операции и не знаком с тем, кто ее проводил. Он достоин возглавить Сумарийскую коллегию хирургов.

Впрочем, слова об «искренней радости» взгляду не соответствовали. Во взгляде было восхищение мастерством неведомого хирурга, но никак не добрым здравием мессира Ди Йэло-младшего.

– Благодарю, – проговорил Марко, пробуя свой собственный новый голос, который звучал на полтона ниже настоящего. – Это все?

– Нет, мессир. Вы позволите осмотреть?

Деловитый доктор уже раскладывал на каменном столике у зеркала принадлежности для мытья рук, не давая хозяину покоев опомниться. Марко выпал из состояния ступора только тогда, когда протертые пахучей спиртовой смесью сильные пальцы потянулись к его груди.

Стоп! Этого допустить нельзя! Как бы натурально ни выглядела рана, это всего лишь муляж поверх целой кожи. Доктор не сможет ни прозондировать рану, ни что-либо еще с ней сотворить. Что бы сделал Лодовико, как себя повел? Похоже, вживаться в роль придется без заранее выданного текста, полагаясь на экспромт.

– Не сметь меня касаться! – Холодный резкий тон моментально отрезвил воодушевленного медика, рука его была перехвачена у запястья и сдавлена на грани боли. – Это надобно было сделать несколькими днями ранее, когда воистину требовалась ваша помощь. Сейчас она мне не нужна.

Эолова башка, как зовут-то врача? А, все равно… Марко вовремя спохватился и не помянул пятую точку божества вслух, вспомнив, что для храмовников такие ругательства считаются самым настоящим богохульством, к какому Храму бы рыцари ни относились. Неизвестно, употреблял ли их в повседневной речи Лодовико.

Врач охнул и сделал шаг назад, кланяясь.

– Прошу прощения, мессир. Вижу, за вами присматривает гораздо более компетентный специалист. Не зря ваш батюшка распорядился подать обычный плотный завтрак, вы на глазах идете на поправку. Однако вам все же вредно переохлаждаться.

Последнее замечание било в цель. Марко и сам не заметил, что его охватила крупная дрожь. На кухне очаги топят едва ли не круглосуточно, а в жилых помещениях замка это делается во второй половине дня. Сейчас прогретые камином стены отдали максимум тепла, дело приближается к полудню. Плюс некоторое нервное напряжение, вот и итог в виде озноба и пупырышек на коже. Краем глаза мужчина заметил то, что позволит быстро спасти положение, – стопку вещей на скамье. Доктор-то, поди, простого звания, он не погнушается помочь аристократу.

– Халат! – небрежно бросил Марко.

Упомянутый домашний предмет на меху норки, крытый стеганым черным атласом, был почтительно подан мессиру и надет поверх рубахи из тонкого полотна. В процессе одевания врач заикнулся было о перевязке, но Синомбре рыкнул на него, что, дескать, ране нужно дышать по новой методике, и на этом все кончилось.

После ухода врача завтрак принес один из глухонемых прислужников мессира Армандо – уже не в черном плаще, а в обычной лакейской ливрее. На широком деревянном подносе ароматно дымилась чугунная сковородка, которая была заполнена идеально прожаренными полосками бекона, присыпанного черным перцем. Дополнительно прилагался хлеб, сливочное масло, вареные яйца и мед, а также непременный атрибут зимнего завтрака в богатых семьях – напиток тэ. Мода на него пришла из Шилсы, располагающей нужным климатом для выращивания чудесного растения. Сушеные особым образом листья тэ капризно требовали прихотливых условий хранения, были восприимчивы к влажности и плесени и стоили весьма дорого. Существовали десятки рецептов заварки, а тот напиток, что полагался к завтраку мессира Лодовико и был принесен в специальной емкости из тонкого шилского фарфора, настаивался на палочках корицы и апельсиновой цедре, благоухая на все покои.

Задавать вопросы немому слуге бесполезно, но, к счастью, вместе с завтраком верзила принес короткую записку от мессира Армандо, приглашавшего пройти на родительскую половину Белого замка.

– Я понял, – угрюмо вздохнул Марко. – Скоро приду, вот бы знать еще, где эта половина.

Неизвестно, умел ли верзила читать по губам, но вздох он интерпретировал верно, сложив ладони лодочкой и изобразив в воздухе всю схему передвижения в духе «направо-прямо-налево-и-до-упора». Оставалось только кивнуть и молча приступить к еде, а аппетит разыгрался зверский. Переодеваться мнимый Лодовико не стал. В конце концов, умеренно больному (а после таких ранений вообще полагается лежать пластом, раз уж выжил) можно находиться у себя дома в том, что ему по вкусу. Вряд ли мессиру Ди Йэло-младшему кто-то сделает замечание, кроме Ди Йэло-старшего.

Прохлада коридоров и переходов, со вкусом отделанных белым камнем, светлым деревом, панно из самоцветов. Кажется, родительская половина куда меньше сыновней, где она начинается-то… По дороге никто не встретился, замок как будто вымер, но ощущение сохранилось только до того момента, как Марко вплотную подошел к высоким двустворчатым дверям из темной, почти черной древесины. Около нее замерли как изваяния двое могучих верзил в черных плащах. Вчерашние или нет – не поймешь, у тех были закрыты лица. На гостя они слегка покосились и с легким поклоном толкнули створки, приглашая войти. За дверьми снова был переход, ведущий на винтовую лестницу, освещенную скупыми прямоугольниками солнечных лучей, падающих из узких окон-бойниц. Башня. Марко успел одолеть один виток лестницы, как вдруг отворилась невысокая стрельчатая дверца на площадке и оттуда выглянула пожилая женщина, одетая добротно и элегантно, как полагалось бы экономке или даже компаньонке госпожи в богатом доме.

Ее темные глаза, как буравчики, неприязненным взглядом просверлили в лже-Лодовико с десяток свежих ран, а голос между тем говорил не только о неприязни, но и о каком-то странном облегчении.

– Очухался? Иди, иди же к ней! Сейчас, немедленно, она практически не ела, а третьего дня и вовсе отказалась от пищи. Сегодня даже воду пить не хочет. Иди, коли жив!

Марко чуть не брякнул «вы кто?», но вовремя одумался. Служанка его не боится, это определенно, разве что ненавидит, но в словах ее чудится какая-то брезгливая жалость, что ли… А к кому – к ней?

– Это обязательно делать сейчас? Я тороплюсь к отцу, – изобразив неудовольствие, произнес мужчина.

– Вот уж кто подождет, так это он!

Суховатая рука непочтительно сцапала Марко за меховой отворот рукава и настойчиво потянула за собой.

– Мать сейчас важнее! – сердито выпалила женщина. – Не ест, слабеет на глазах. Ты один, кто может ободрить мэйс Анну!

Марко вздрогнул. Мать. Анна Ди Йэло, мать Нечистого во плоти? Какое совпадение, его собственную мать тоже звали Анной. Он едва не вывалился из кожаных домашних туфель, когда служанка, ростом не доходившая ему даже до плеча, повлекла вперед с неженской силой. Позже он понял, откуда эта сила, без нее ухаживать за жертвой сфумато неро было бы куда труднее.

Перед Марко предстал просторный и красивый зал с каменным полом, выложенным квадратами белого, серого и розового мрамора. Пространство было убрано так, будто предназначалось для увеселений, отдыха и домашних занятий аристократки. Много дорогих тканей, иноземных предметов искусства. Много света – его обеспечивало удивительное панорамное окно, из которого открывался прекрасный, захватывающий дух вид: зимние просторы, тающие слева и справа в дымке очертания гор, мощные стволы гигантских сумарийских кедров и, будто детская игрушка, оброненная в снег – издалека кажущийся пряничным городок Невадо. Яркое солнце ласкало этот пейзаж, вид которого растопил бы самую черствую душу. Но вряд ли восхитил бы женщину, сидящую в глубоком мягком кресле у окна.

Марко остановился перед ней и сперва подумал, что женщина слепа – так она была безучастна ко всему, но и на звук шагов тоже не повернула головы. Она определенно была ровесницей служанки, в смолисто-черных косах блестели нити седины, едва заметные морщины пролегли на лбу, у наружных уголков глаз и по носогубным складкам. Анна Ди Йэло была умопомрачительной красавицей в молодости, сейчас она тоже оставалась невероятно хороша, несмотря на возраст. Руки и вообще кожа были белыми и ухоженными, знатная мэйс не знала никакой тяжелой работы, но не только в этом дело. Руки, как плети, безвольно свисали из пены нарукавных кружев с подлокотников кресла. Платье из темно-синего атласа оттеняло цвет бессмысленно распахнутых глаз – таких же ярких, как у мессира Лодовико. Ноги в расшитых жемчугом атласных башмачках утопали в ворсе медвежьих шкур, из которых вокруг кресла было построено своеобразное гнездо. Полукругом были расставлены медные жаровни с углями, от которых шло ровное и приятное тепло.

Слепа и глуха, так, что ли?

Марко вдруг почувствовал, что вся эта неподвижность, безразличие, распахнутые глаза, которые служанка увлажнила смоченным в теплой воде из стоявшей неподалеку чаши шелковым платочком, эта безвольная поза – что-то страшное и необъяснимое. И был прав.

– Я не могу накормить ее! – в отчаянии прошептала компаньонка-служанка. – Не хочет. Она изменилась к худшему с того момента, когда тебя принесли в замок истекающего кровью. Возьми же ее за руку, непутевый сын, возьми…

Синомбре на деревянных ногах двинулся вперед. Он опустился на колени в мягкий и плотный мех, взял прозрачную, истонченную слабостью белую руку, холодную, будто мрамор, – и сжал в своих горячих ладонях. Сцена продолжалась недолго. Веки красавицы дрогнули, губы приоткрылись, шея напряглась, будто женщина пыталась что-то сказать, а затем Марко ощутил слабое-преслабое пожатие пальцев. Его пробрал озноб.

Откуда-то справа, у дверей послышался голос мессира Армандо, такой спокойный и сдержанный, что яснее ясного указывал на бушующие в нем скрытые чувства.

– Инез! Выйди! – сказано было женщине, присевшей в глубоком поклоне. – Не забудь – прогулка в зимнем саду, массаж, чтение книг вслух, все своим чередом. Думаю, сейчас она поест.

– Да, мессир.

Женщина поспешно удалилась. Марко продолжал сжимать руку Анны, которая уже не реагировала на его прикосновения, но на обескровленных щеках мэйс появился слабый румянец.

– Что с ней?

– Полное бесчувствие. Она глуха, нема, слепа. Для нее нет запахов и вкусов. Она не парализована и способна двигаться, но мышечного чувства тоже практически нет, а потому Анна живет в проклятом коконе из небытия. Никто не знает, что творится у нее в голове. Это началось после родов – постепенно, день за днем, она расставалась с миром ощущений. Я потерял правую руку куда быстрее. – Сухой и нарочито равнодушный голос Армандо не мог дать полную картину страданий семьи, но Марко как будто чувствовал ее кожей. – Год за годом, скоро будет двадцать девять лет такого состояния. Плоды трудов Гвидо Алмазные Пальцы, сфумато неро…

Синомбре тряхнул головой. Нет! Неужели брат отца мог быть таким чудовищем? Колючий взгляд черных глаз старика, опирающегося искалеченной рукой на спинку кресла провалившейся в темный мир без звуков и запахов супруги, как будто кричал:

«Да! И ты вечный мой должник, сын Диего и племянник Гвидо!»

– Неужели вы не могли… – начал Марко, но тут же осекся.

Рыцарь Храма, пусть и не в Совете, но с его-то возможностями позвать лучших врачей и оплатить любое существующее лечение? Если бы мог, сделал бы все, несомненно.

– Как можно излечиться от последствий сфумато неро, мальчик… Никак. Разве что найти портрет, по которому была наведена порча, да попытаться разрушить колдовство с помощью мастерства, замешенного на любви и сострадании. Никто не нашел его до сих пор. Забудь и ты. Даже если найти, я не знаю ни одного случая восстановления после колдовства, причиненного магией живописи. Об Анне заботится Инезилья, ходит за ней как за ребенком. Лодовико проводил в покоях матери хотя бы несколько минут в день, когда бывал в Белом замке. Она единственная, к кому он был нежен и терпелив. Анна не распознала подмены, как и доктор Гален. Жаль, что ты не дал ему себя осмотреть, но и Лодовико поступил бы так же. Мне это по душе, ты сразу делаешь большие успехи! Пойдем-ка, мальчик, поговорим, как отец с сыном, первое испытание ты выдержал.