Глава 96

— Приступы боли, когда вы думаете о том, что демиургам не надо искать пропавших, и что одну команду заменили другой, — резюмировал Хаас мой сбивчивый рассказ. — Хм.

Взглянул на меня с ленинским прищуром и взмахом руки пролевитировал на середину гостиной низкий пуфик. Указал на него:

— Садитесь. Будем смотреть, — и я не без робости послушалась.

Целитель поднялся из кресла, встал у меня за спиной и аккуратно обхватил ладонями мою голову. Ричи и Орм настороженно следили за его манипуляциями, однако не встревали.

— Прежде всего, расслабьтесь, — велел Хаас. — Глубокое, медленное дыхание. По возможности свободное сознание.

Я замедлила вдохи и выдохи, сделала последние длиннее. Постаралась расслабить спину и плечи, отключить лишние мысли.

— Неплохо. А теперь подумайте о том, что спровоцирует приступ.

«Итак, предположим, цель демиургов именно в замене команд. Они ведь с самого начала ставили на то, что в игре с нами победит Вариор. И вот теперь таким изящным образом… Ох!»

Последнее прозвучало и вслух тоже. Мозг словно прошила раскалённая игла, и полившаяся от рук Хааса прохлада никак не могла приглушить боль.

— Ни о чём не думайте! — резко приказал целитель. — Сторожевой контур успокоится, и всё пройдёт само.

Контур? Так я под заклятием?

— Я под заклятием? — повторила я. — Как же так? У меня же амулет!

— А вот так, — отозвался Хаас, убирая руки. — Он не работает против ментальных воздействий. А вам именно внушили, что при размышлениях на определённые темы, мозг станет думать, будто ему больно.

— Кто внушил? — незамедлительно встрял Ричи. — Вариорцы? Демиурги?

— Когда ваш гроссмейстер вспомнит, какое именно воспоминание заблокировано, получим ответ и на это, — отмахнулся целитель. — Пока важнее, что раз дело в самообмане, а не реальном нарушении, то любое обезболивание бесполезно.

— Только не говорите, что Картер придётся вспоминать «на живую», — хмуро произнёс Орм.

— Увы. — Хаас и сам выглядел недовольным. — Всё, чем я могу помочь, — это советом помнить: боль не настоящая. Однако не уверен, что он сильно поможет. Или, — он сделал равнодушное лицо, — в принципе оставить идею пробиться к воспоминаниям.

— Ну уж нет! — немедленно воспротивилась я, несмотря на ощутимо ноющий лоб. — Это важно, я чувствую! Может, узнав всё, мы сможем найти остальных, и тогда план демиургов…

Я подавилась воздухом. Боль была настолько яркой, что напоминала магниевую вспышку под черепом.

— Спокойно.

Мне на плечи легли ладони целителя, и вопреки полнейшей неуместности подобного, сердце сжала тоска от мысли, кому мог бы принадлежать этот жест. А Хаас продолжил:

— Боль — это индикатор. Чем больнее, тем ближе к пониманию. И как только вы вспомните главное, иллюзия спадёт — ей больше нечего станет прикрывать.

— Поняла, — пробормотала я.

Стиснула зубы и с отчаянием безысходности вернула мысли к белой вспышке. Она ведь была на самом деле, верно? А раньше? Что было до неё?

«Вариор — фавориты. Вариор — финалисты. И если убрать меня… (Под черепом словно взрывались петарды, одна за одной.) Я — орудие Индетерминиста. Независимая переменная в строгой формуле. Лишняя нить…»

Я понятия не имела, почему до сих пор в сознании. Почему несмотря на выжигающий мозг белый огонь, ко мне приходят мысли и ассоциации. Лишняя нить… В узоре? В магическом узоре?

«Я не собираюсь объяснять тебе теорию эманаций!» — раздражённо выкрикнул женский голос, и мне показалось, что сейчас, не выдержав кортизольно-адреналинового коктейля в крови, сердце просто-напросто разорвётся.

— Помните, боль — иллюзия, — пробился сквозь завесу боли голос Хааса, и внезапно я увидела.

Палата лазарета, девушка-целитель поправляет подушку. Отходит, смотрит критически и… Мир на паузе. А на меня глядят абсолютно белые глаза женщины-демиурга.

Надин.

И боль лопнула. Как лопается надутый до предела воздушный шар. Облегчение от её исчезновения было столь огромным, что я не выдержала и лишилась сознания.

* * *

— Молодые люди, не надо так нервничать. Теперь с ней точно всё в порядке. Хотя подобные встряски накануне решающей игры… Хм.

Я почти без усилия, но как-то заторможено открыла глаза и увидела над собой лица Хааса, Ричи и Орма. Заметив, что я очнулась, парни просияли, а целитель с едва заметным облегчением произнёс:

— Вот, я же говорил.

Помог мне принять полусидячее положение (оказалось, что я уже лежала на диванчике) и риторически спросил:

— Вспомнили?

Я кивнула. В горле было сухо, как в Каракуме; язык отказывался шевелиться.

— Принесите воды, — распорядился Хаас, без проблем угадав моё состояние, и Орм быстрым шагом вышел из гостиной.

Мы ждали его в молчании. Я — потому что не могла говорить, Хаас — терпеливо, а Ричи — наоборот, с нетерпением. К счастью, Падаван скоро вернулся с целым кувшином воды. Я с нечеловеческим кайфом выпила два стакана, третий одолела только наполовину и, так и не выпустив его из рук, сипло произнесла:

— Это Надин. Она приходила в лазарет под видом целительницы. Хотела, чтобы я добровольно отказалась от участия в турнире. Чтобы исчезла. Ривер бы занял место гроссмейстера, и эскиз… Реальный энергетический рисунок игры можно было бы подогнать под задуманный.

Судя по лицам слушателей, понимали они далеко не всё, и я поспешила объяснить:

— Надин — демиург. Демиургам надо, чтобы всё шло по задуманному. Они этим… питаются. А ещё эмоциями — я видела вихри во время партии Маппета и Ллира. И ещё, — спохватилась, боясь забыть, — Воган тоже демиург! Представляете?

Изумление на лицах Орма и Ричи достигло крайнего предела, и второй выразил общую мысль:

— Убиться тапочкой!

— Да уж, — согласился Орм. И с плохо скрытой надеждой спросил: — А про исчезновение наших ты что-нибудь вспомнила?

Я опустила глаза, чувствуя себя без вины виноватой.

— Только то, что после моего отказа, Надин погрозила крайними мерами.

У Ричи вырвался разочарованный вздох, и тут в разговор вступил Хаас.

— Невзирая ни на что, полученная информация чрезвычайно важна, — веско произнёс он. — Любое лечение начинается с изучения анамнеза. Теперь можно сказать, что мы знаем его достаточно хорошо. Осталось лишь, — он обвёл нас взглядом, — разобраться, как эту болезнь вылечить.