Глава 4

Утро дается тяжело. Я открываю глаза и некоторое время непонимающе разглядываю комнату. В постели я одна — но смятая подушка уверяет в том, что вчерашнее произошедшее — это не сон. Все тело приятно ноет, в животе обретается тянущая боль: всё как всегда после хорошего секса. Вот только…

Разочароваться я не успеваю — тихий шорох снизу заставляет меня прислушаться, а затем быстро соскользнуть с кровати. Домашнее платье подобрано с пола и аккуратно висит на спинке стула. Набрасываю его на себя и, даже не трогая широкий пояс, спускаюсь вниз.

Риндан никуда не ушел — он сидит на стуле и задумчиво листает одну из оставленных накануне на столе книг. Перед инквизитором дымится большая чашка с чаем, а в тарелке рядом обретается несколько пирожков.

— Доброе утро, — несмотря на разбитое состояние, я улыбаюсь.

Он поднимает голову и обегает меня взглядом.

— Скорее уж, день.

На Максвелле нет формы — сегодня он облачен в зеленый свитер с горловиной и темные штаны. Бросаю взгляд на вешалку — так и есть, вместо пальто на вешалке висит его дубленка.

— Ты домой ездил?

— Да. Заодно отпросил тебя на пару дней на работе.

Мои брови будто сами по себе ползут вверх.

— Как?!

— Сказал им правду. Нейт подтвердил.

На осознание у меня уходит несколько минут. Все это время я провожу на стуле, глядя как инквизитор разворачивает явно заказанные в таверне свертки. И лишь когда передо мной стоит тарелка с жарким, сдобреным, судя по запаху, хересом и украшенным веточкой петрушки, всё же решаюсь на вопрос:

— А сам?

— А у меня три выходных, — ухмыляется он и я смотрю на него растерянно, чувствуя, как мои губы расплываются в самой предательской из всех предательских улыбок.

Радость Максвелла тухнет быстро. Глядя, как ловко я расправляюсь с мясом, он присаживается напротив.

— Ты же понимаешь, что, если комиссия дознания что-то обнаружит…

Пережевывая кусок нежнейшей курицы, я киваю. С них, конечно, станется согнать абсолютно всех — и мое недомогание не будет серьезной преградой. Вот только эта небольшая ремарка, сделанная инквизитором, почему-то переключает мои мысли с приятных на рабочие и, отставляя опустевшую тарелку, я вновь возвращаюсь к служебным вопросам.

— А ты думал, как вообще могло так получиться? Подделка документов не единичная, одному человеку такое не провернуть.

Лицо инквизитора темнеет. Наверное, он думал о том же, что и я. Но в разговор включается сразу, будто мы уже некоторое время размышляем над этой проблемой.

— Скорее всего, архивариус был в деле. Он уволился с инквизиторским составом.

— Их в любом случае достанут, — я киваю: с такой службы по собственному желанию не уходят.

— Вопрос во времени, — многозначительно бросает Максвелл, а я уже понимаю, что это значит.

— И давно с ними пытаются связаться?

— Третий день. Разыскная служба кардинала задействована в полном объеме.

Я смотрю в окно. Засыпанные снегом ветви яблонь практически стучат в стекло.

Разыскная служба — это значит, что дело дрянь. Совсем дрянь.

— Разберемся, — наконец бросает Риндан, поднимаясь, — по крайней мере сделаем всё возможное. Вальтц обещал за эти дни сделать выборку, приеду — ознакомлюсь.

Тихий смешок срывается с моих губ прежде, чем я успеваю это осознать. Я быстро гашу улыбку, но на вопросительный взгляд приходится ответить:

— Ты же трудоголик.

— Но я умею расставлять приоритеты, — хмыкает он, забирая тарелку со стола.

После обеда мы отправляемся гулять. От светового дня остается пара часов и, пользуясь случаем, я утаскиваю инквизитора на любимую опушку. Риндан долго, смешно наморщив нос, ищет что-то в снегу, а затем, внезапно выпрямившись, бросает в меня шишкой, выкопанной из-под белого одеяла. Я не оставляю его выпад без ответа и демонстративно леплю огромный снежок, глядя, как Максвелл, петляя, убегает от броска. Мне смешно и спокойно — удивительно, как может изменить жизнь пустой резерв. Или… не резерв?

Мысль, посетившая меня, настолько внезапна, что я замираю, открываясь врагу и пропуская снежок. Он летит мне прямо в лоб и через миг я уже сижу в сугробе, отплевываясь и пытаясь стряхнуть налипший на лицо снег.

— Не больно? — надо мной склоняется Риндан.

Я корчу страшную рожу и, схватив его за воротник дубленки, опрокидываю в сугроб. Он не сопротивляется и даже, кажется, поддается. Откинувшись назад, я наблюдаю за медленно синеющим небом. Сверху беззвучно падает снег и на мгновение мне вдруг кажется, что моя жизнь заложила вираж и понеслась по другому маршруту.

— Красиво, — комментирует инквизитор.

— Очень, — улыбаюсь я, глядя над склонившиеся над нами еловые лапы.

Лежать долго не удается — уже через несколько минут Максвелл поднимается и протягивает мне руку:

— Вставай, простудишься.

Подниматься не хочется, но резон в его словах есть — зелье Джо хорошо ослабляет иммунитет и даже опустошенный резерв здесь не поможет. Поэтому скрепя сердце встаю и даже позволяю Риндану себя отряхнуть.

— Замерзла? — зеленые глаза пристально глядят на меня и я внезапно понимаю — да.

— Замерзла, — улыбаюсь.

Этого хватает. Подхватив меня под локоть, инквизитор ловко выруливает на протоптанную дорожку и уже через четверть часа мы стоим у моей калитки. Не сдержавшись, бросаю взгляд на соседний дом и тут же хмурюсь: дым из трубы не идет. А, учитывая мороз, не топить — просто глупо. Значит…

— Что такое? — мужчина оборачивается ко мне и я внезапно обнаруживаю себя стоящей в одиночестве на улице. Риндан испытывающе глядит на меня от крыльца.

Качаю головой:

— Нет, все хорошо. Задумалась.

По дороге к двери я не удерживаюсь и еще раз оглядываюсь на дом, жалея, что крыльца отсюда не разгляжу: интересно было бы узнать, уехали они или что-то случилось?

Дверь скрипит, пропуская нас в тесный коридор. Нет, будь я одна, мне бы хватило, но Риндан будто занимает все пространство, нависает надо мной, помогая снять шубку и я только теперь замечаю, что едва достаю ему до плеча.

Мы проходим на кухню, но похлопотать у печи мне не дают: инквизитор усаживает меня в кресло, укутывает пледом и уже через несколько минут я наблюдаю, как мужчина ставит воду и засыпает в маленький чайник заварку.

— Отдыхай, — бросает он через плечо на мою неловкую попытку встать.

Обернувшись к окну, я вижу на подоконнике забытую книгу. Осторожно переворачиваю страницу и застываю, наткнувшись на слово “дело”. Шестеренки мыслей начинают вращаться в другом направлении и вот я уже вся в рабочей рутине.

— Как ты понял, что дела сфабрикованы?

— Запах, — его спина на миг каменеет и инквизитор возвращается к ополаскиванию чашек, — собственно, как и ты.

— Я ещё почерк заметила, — каюсь я, наблюдая, как ловко двигается мужчина, — степени выраженности эмоций позже прописывают. Через день или два, как улягутся. Возможно, у нас было иначе, но у нас дела общие.

— Вот как? — он отставляет чашку и все же оборачивается. Его взгляд обегает мое закутанное в плед тело и я внезапно чувствую себя голой.

— Именно. Эмоции ты описываешь другому дознавателю, устно. После подтверждения инквизиции второй дознаватель вносит их в дело. А у вас?

— С бюрократией было полегче. Да и вообще… — он молчит, будто хочет задержать слова в себе, но в итоге не выдерживает, — как-то у вас здесь все мудрено.

— Ты что, только это понял?

— Коллеги уже просветили…

Ну да, как и по поводу Тревора.

— … но степень запущенности осознал лишь сегодня.

Я улыбаюсь, глядя, как Риндан ставит на стол чашки, доукомплектовывая их чайником и тарелкой с пирожками.

— У нас пустоши Шарры просто близко. Вот они и перестраховываются.

— Боятся повторения?

— Вряд ли оно возможно, — я хмыкаю и все-таки отбрасываю плед, — столько времени прошло…

Максвелл не отвечает — лишь подвигает мне чашку, плошку с медом и некоторое время мы пьем чай молча. Но потом он все же нарушает тишину:

— Я сейчас ненадолго отъеду.

— Куда? — изумленно гляжу я на него, а затем на часы, — уже поздно!

— На работу. Наш разговор натолкнул меня на кое-какие мысли, — он глядит на меня и хитро улыбается, поймав вопрос на подлете, — расскажу, как вернусь.

Я киваю, вновь прячась за чашку. Действительно, какое мне дело до его планов?

Риндан уходит, когда часы показывают одиннадцать. Я провожаю инквизитора и, захлопнув за ним дверь, долго стою в коридоре, пытаясь разобраться с обуявшими меня чувствами.

Максвелл мне приятен, в этом нет сомнений. Мне приятны его забота, осторожное обращение — как с хрупкой вазой. Мне даже разговоры с ним приятны, в том числе и на рабочую тему.

Осознав, что до истины сегодня не дойду, я набрасываю на плечи шаль и возвращаюсь на кухню. Чашки с недопитым чаем стоят на столе. Я долго кручу в руках чашку Риндана, будто надеюсь выхватить из обрывков разрозненных эмоций на кухне что-то важное. Но мне не удается — букет приятен, в нем есть и тягостное ожидание, и надежда, и даже вера в какой-то светлый исход. Потянув носом, на некоторое время замираю, словно уловив в окружающем пространстве нечто чужеродное. Показалось? Скорее всего.

Тонкая эмоция. Еле заметная ниточка тревоги, опутывающая помещение. Волнуется из-за рабочих дел? Скорее всего — в текущее положение вещей это очень даже вписывается. Я бы и сама запереживала, но… мне не хочется.

А на работу завтра съездить надо. Несмотря на проведенную проверку нужно ещё раз лично отсмотреть сфабрикованные дела. И даже если для этого выделят инквизитора, я должна это сделать.

Я обязана понять логику происходящего.

Легкое настроение куда-то девается, уступая место собранности. Ехать сейчас куда-то, конечно, нет смысла — в ногах ещё нет-нет, да и чувствуется слабость. Я даже прогулку едва выдержала — и забота Риндана после нее была очень кстати. А вот завтра определенно нужно наведаться в крепость. Только оденусь потеплее.

Я долго сижу у камина в спальне, протапливая комнату так сильно, как только возможно. Затем меняю платье и шаль на свободную ночную рубашку и сажусь за стол, подвигая к себе стопку бумаги и переносное перо. Дома я обычно избегаю рабочих вопросов… хотя кому я лгу? Если нужно, то могу и ночь проторчать за правками и протоколами.

Текст строка за строкой ложится на чистых лист. Освобождая голову от накопленного, я вспоминаю отца, научившего нас с Адель этой нехитрой премудрости. Это как резерв, только проще: за освобождение отвечаешь сам.

Я вспоминаю все, что произошло там, в архиве. Каждое дело, открытое мной. Каждую строку, врезавшуюся в память. Каждое слово, нет-нет, да и оставшееся в воспоминаниях. Все, конечно, не вспомню, но что вспомню — то моё.

Вальтц тогда от меня не отходил. Держался рядом, хоть и осознавал, что радости от этого — никакой. Вежливо подавал папку за папкой, попросил включить свет…

Интересно, раньше он тоже с Ринданом работал? Судя по манере их общения, они были знакомы и до прибытия в Лаерж.

Когда огонь в камине прогорает, я включаю переносную лампу и пишу, пишу, пишу. Время неторопливо шествует мимо, оставляя меня в полусогнутом состоянии над исписанными листами бумаги. Разные дела, абсолютно разные… воровство, убийства, разбой, насилие, клевета… В какую сторону сфабрикованы показания, тоже неясно — это будет устанавливать королевская комиссия дознания, а это значит — снова допросы, бесконечные очные ставки и куча проблем.

Когда за окном начинает брезжить предутренняя серость, я наконец откладываю перо. Передо мной лежат, исписанные мелким почерком, около двадцати листов. Вот бы сейчас и в голове был такой порядок. Но — нет. Я чувствую себя как после двойного дежурства без единого часа сна.

Кровать манит к себе небрежно откинутым одеялом и, укладываясь на подушку, я будто чувствую запах Риндана. Интересно, вернется ли он? У него же есть ключ. Хотя, наверное, он предпочтет выспаться дома. Шутка ли — такой марафон?..

Но Максвелл возвращается. Он приходит под утро, когда окна заполняется серым светом. Я лишь на миг приоткрываю глаза, чувствуя, как матрас прогибается под весом мужчины. А затем… горячая рука притягивает меня к твердому телу, а губы инквизитора легко пробегаются по моему виску, спускаются к ямочке за ухом, затем к ключичной впадине…

— Что ты делаешь? — шепчу я, улыбаясь.

— Здороваюсь, — так же полушепотом отвечает он, — ты спи, спи.

— Ты думаешь, я после такого засну? — фыркаю я, обнимая его за шею.

Он понимает и отвечает на ленивый предутренний поцелуй. И я не сопротивляюсь, чувствуя, как его рука беспощадно сминает плотную материю рубашки, пробираясь к бедрам и животу.

Раздеваться не приходится — желание приходит медленно, но неотвратимо. И вот я уже мечусь под мужчиной, не желая открывать ещё сонные глаза. Наверное, это хорошо — я будто превращаюсь в сгусток эмоций и даже пелену отрицания не набрасываю — только таю вначале от его нежных прикосновений и поцелуев, а затем от ощутимых, но осторожных толчков внутри меня.

В этот раз меня хватает надолго — сказывается вчерашний день. Риндан мягко подводит меня к пику удовольствия и так же мягко, но решительно выталкивает в невесомость. И как ему только удается…

После секса я вновь засыпаю — абсолютно неправильно, не сказав ни слова и счастливо уткнувшись ему в грудь. Комната вновь выстужена, но мне хватает тепла, исходящего от мускулистого тела мужчины. Мне очень хорошо… и ему, судя по всему, тоже.

Утро встречает… теплом. В камине жарко потрескивает пламя, я мое платье приглашающе висит на стуле, рядом с шалью. Риндан же обнаруживается на кухне — но на этот раз у него в руках не приключенческий роман, а исписанные мной вчера листы. Я уж было вспыхиваю до корней волос, но тут же понимаю, что написанное ночью касалось лишь работы, а значит — никакой крамолы.

— Пыталась найти логичное объяснение, — объясняю коротко, присаживаясь на соседний стул.

Не отрываясь от писанины, Максвелл подвигает мне чашку, до краев наполненную горячим какао:

— Да я уже понял.

Он переворачивает лист и начинает читать написанное на обратной стороне. Некоторое время я наслаждаюсь напитком, а затем не выдерживаю:

— Что на работе?

— Дурдом, — он со вздохом откладывает писанину и устало глядит на меня, — королевская комиссия дознания перевернула архив вверх тормашками, добралась до дел десятилетней давности. Проверяет все.

По мере рассказа мужчины мои брови медленно ползут вверх. Ну ничего себе! Я-то думала, что…

— Нашли признаки фальсификации в делах пятилетней давности, — прерывает мои мысли Риндан, — сейчас таких дел стало больше. Намного больше.

— Осмелели, значит… — выдаю я, сжимая чашку обеими руками.

— Возможно, — уклончиво соглашается мужчина, — пока сложно говорить. Сейчас пройдет смерч и сможем понять.

Я фыркаю — сравнение комиссии дознания со смерчем на редкость удачное.

— Я сегодня должна съездить на работу, — выдаю осознанное вчера.

Теперь удивляется уже Максвелл.

— Зачем?

— Ну надо же мне когда-то там появиться, — я поднимаю на мужчину глаза, напарываясь на серьезный ответный взгляд.

— В архив доступ за сутки заказывать нужно.

Вот, значит, как…

— Тогда сегодня закажу.

Я неумолима и мужчина это понимает. Взгляд напротив теплеет и Риндан откидывается на спинку стула и тоже берет чашку.

— Ты надолго?

— Пару часов, не больше, — я на мгновение замираю, но все же решаюсь договорить, — ты… останешься?

— Я бы с удовольствием, но хочу забежать домой, — разводит руками он, — надо хотя бы пару часов поспать. Давай вечером увидимся?

— С удовольствием, — улыбаюсь я, уже понимая, что эта фраза звучит о-о-очень двусмысленно.