Глава 7
Риндан приезжает через полчаса. На ходу спрыгивая с подножки дилижанса, он, кажется, в два шага оказывается рядом и тоже заглядывает в фонтан.
— Ульрих Вермейер, из уволившихся инквизиторов, — информирую я, сжимая покрасневшими от холода пальцами переносное перо и непонятно зачем добавляю, — с нами работал раньше.
— Понял уже, — не говоря больше ни слова, мужчина лезет во внутренний карман пальто и через мгновение протягивает мне мой планшет, — держи. Я как узнал, что ты на месте, решил прихватить.
— Спасибо, — я больше не растрачиваюсь на слова: работа есть работа. И Максвелл придерживается того же мнения — он отходит к гвардейцам, растягивающим вокруг места преступления защитный контур и что-то у них спрашивает.
Мистер Эклтус, последние два года занимающий должность врачебного дознавателя, совершает над телом несколько пассов, из-за чего воздух вокруг озаряется едва заметным зеленоватым сиянием и скучающим голосом начинает:
— Смерть наступила около семи-восьми часов назад. Причиной смерти послужила обильная кровопотеря, вызванная…
Склонившись над планшетом, я послушно записываю слова Эклтуса, уже понимая, что выходной накрылся медным тазом: после выезда на место происшествия придется ехать на работу, допрашивать свидетелей, заполнять бланки строгой отчетности… наверное, нужно попросить извозчика заехать домой, переодеться.
— … орудие убийства не установлено. По предварительным прогнозам…
Значит, нож. Или узкое лезвие — узкое настолько, что даже резаная рана на горле незаметна. И, если бы не лужица крови под головой инквизитора, никто бы на первый взгляд и не опознал, что он мертв, а не спит.
— Мисс Локуэл, обратите внимание…
Но я уже заметила. Слив для воды, как сургучем, запечатан подтаявшим куском снега.
— Если бы не снег, кровь ушла бы в водосток. Наклон позволяет.
Я киваю, глядя на кирпично-красный цвет камня, которым обложен фонтан. Интересно как… почти цвет в цвет.
— Кто его нашел?
— Цветочник. Перебрал в таверне, остановился… отдохнуть.
Понятно, как “отдохнуть” собрался.
— Где он?
— Увезли в крепость.
— Ладно, к вечеру проспится — допрошу, — резюмирую я, захлопывая планшет, — с какой стороны в фонтан упал?
— Оттуда, — показывает пальцем Эклтус, но я уже вижу неприкосновенную зону, нетронутую человеческим пребыванием.
Капли крови обнаруживаются почти сразу — красными бусинами под легким слоем снега: видимо, с утра немного мело. Пытаясь прикинуть расстояние, отхожу ещё на пару шагов, сразу упираясь в нахоженную дорогу. Да здесь, небось, уже стадо целое прошло!
— Восьми, мистер Эклтус, — гляжу я на врачебного дознавателя.
Тот не понимает. Хмурит кустистые седые брови, поджимает губы:
— Что?
— Смерть наступила около восьми часов назад, — объясняю более подробно.
— Почему?
— Сейчас, — я сверяюсь с часами на указательном столбе, — около часу пополудни. Согласно вашему заключению, смерть могла наступить в промежутке между пятью и шестью часами утра. Но в половине пятого здесь проходит патруль, по всей площади, — словно в подтверждение своих слов я обвожу рукой окружающий мир, — а в половине шестого принимается за работу служба уборки. Следовательно, если Вермейера хотели убрать без свидетелей, то наиболее подходило время с половины пятого до половины шестого — но, вероятнее всего, это случилось сразу после прохода патруля: иногда уборочная служба приступает к работе раньше. Кто бы это ни был, он хотел перестраховаться, чтобы остаться незамеченным.
Эклтус кривится:
— В таком случае, удобнее было бы сделать это в подворотне.
— Не скажите. На площади в предутреннее время нет лишних глаз: лекарь открывает аптеку к восьми, из таверны выход на соседнюю улицу. В управе района тоже нет толку: вероятность того, что какой-то трудоголик задержался до утра, ничтожно мала. Да даже если это и так — риск, что в пять утра он захочет посмотреть в окно, практически нулевой. Жилых же домов здесь нет, общественный транспорт не ходит.
Договорив, я перевожу дыхание: моя пламенная речь не осталась без внимания. Вальтц уважительно кивает головой, Риндан с легкой улыбкой глядит на меня, а я… а я понимаю, что устала.
— Они встретились здесь, — я киваю на дорожку, — убийца, кто бы он ни был, полоснул Вермейера по горлу, а тот, видимо, от шока, сделал несколько шагов в сторону и упал в фонтан. Вы же видели вертикальные потеки на одежде, мистер Эклтус. Служба уборки подчистила все следы обуви на дороге. Снегопад же довершил остальное.
Кажется, сегодня последнее слово за мной. Врачебный дознаватель разводит руками, признавая мою правоту, а я возвращаюсь к фонтану. Как раз вовремя — очередной крепостной экипаж тормозит у места преступления, выпуская на свет дежурного дознавателя.
— Доброе утро, Ирмис, — мельком здороваюсь я с крепким детиной.
— Доброе, Мейд, — приветливо обращается ко мне он, крепко пожимая, по традиции дознавателей, руку, — как сама?
— Как обычно, — передергиваю я плечами и сразу приступаю к сути, обозначая позицию, — дело моё.
— А…
— Не отдам и не надейся, — качаю головой, — самой интересно. Но если запротоколируешь детали, буду благодарна.
Слов больше не требуется — уточнив у возницы, свободен ли он, я запрыгиваю в теплое нутро салона и последнее, что успеваю заметить через качнувшуюся занавеску — Максвелла, раздающего распоряжения.
Я все-таки заезжаю домой — быстро переодеваюсь, на скорую руку прочесываю волосы гребнем и, подхватив с вешалки сумку, выбегаю обратно на улицу.
— Не торопились бы, мисс Локуэл, — улыбаясь, ворчит возница, — я бы подождал, сколько нужно.
Но я лишь мотаю головой и захлопываю за собой дверь.
Уже в экипаже я приступаю к делу — открываю планшет, переворачиваю страницу и начинаю записывать соображения. Параллельно мои мысли текут своим чередом и даже затрагивают сферу моей личной жизни. А Риндан ведь с работы приехал, его форменный мундир не оставляет никаких сомнений. Как интересно… видимо, с дежурства домой и снова в бой.
По поводу смерти Вермейера мне все ясно. Непонятен лишь мотив — но, судя по всему происходящему, здесь легко не будет. Нужно будет допросить цветочника… хотя вероятность, что он что-то видел, ничтожно мала.
И с Ирмисом надо поговорить — парень может заметить что-то, что пропустила я. Конечно, не хотелось бы, но мало ли.
Наблюдая, как мы въезжаем в центральный район, я подавляю зевок. По приезду нужно заварить чай, а не то глаза начнут слипаться уже через пару часов. Я никогда не ложусь спать сразу после дежурства, выдерживая как минимум полдня — иначе начинает болеть голова. Зато, сделав все дела с утра и выспавшись, вечер я могу посвятить чтению.
Я люблю такие вечера. Жаль, что сегодня все отменяется.
В кабинете прохладно — как всегда перед днем Отца в крепости экономят отопление, запуская теплый воздух лишь в подземелья. Поэтому я первым делом растапливаю камин и, вставая с корточек, морщусь, ощущая ноющую боль внизу живота. Как всегда не вовремя… а ведь что стоило свериться с календарем?
Предчувствия меня не подводят — уже дописывая протокол осмотра места происшествия я чувствую легкое головокружение. Так со мной всегда — слабость, тремор конечностей и все то, что прилагается к подобному состоянию. Будь я сегодня дома, проблем бы не возникло — теплая спальня, уютная ночная рубашка, книга и горячий чай сделали бы день легче. Но на работе, в этой атмосфере тревожности и спешки я всегда ощущаю себя незащищенной. Но… что есть, то есть.
Я посещаю уборную, долго умываюсь прохладной водой и делаю себе крепкий чай с сахаром. Помогает — уже через четверть часа у меня получается вернуться к работе. Заполняя бланки строгой отчетности я стараюсь не обращать внимание на отвлекающие факторы: раньше справлюсь — лучше будет. Возможно, до допроса даже сумею скоротать полчаса на жестком тапчане, поставленном здесь специально для таких случаев.
У меня действительно выходит справиться меньше, чем за два часа. Состояние к этому моменту ухудшается — я едва фокусирую зрение от боли и, когда магический передатчик взрывается трелью, беру трубку практически наощупь.
— Мейд?
Я прикусываю губу, понимая, что сейчас буду делать то, чего очень не люблю.
— Ирмис, есть новости?
— Полагаю, ровно то же, что и у тебя. Могу занести протокол.
— Давай, — соглашаюсь я и время до прихода дознавателя коротаю у камина: близость живого огня будто облегчает мое состояние.
Парень приходит через пару минут. Без стука входит в комнату, занимая будто весь проем и, оглядев помещение, смущенно улыбается:
— У тебя уютно.
— Чаю? — предлагаю я.
Но Ирмис качает головой:
— Дел невпроворот. У себя выпью.
— Что-то увидел? — задаю следующий вопрос.
— Не уверен, что больше твоего. Вот протокол, — на край стола ложится пара исписанных листов, а парень виновато морщится, — это копия, можешь себе оставить. Прости, я побегу? У меня три допроса плотняком.
— Да, конечно, — спохватываюсь я, — спасибо.
При такой загрузке просить Ирмиса заменить меня на допросе — не уважать коллегу. Глядя, как за дознавателем закрывается дверь, я прикидываю, сколько времени у меня в наличии. Пьяных допрашивать я не люблю — толку мало, гонору много, а выхлопу вообще никакого: во всех эмоциях сомневаться приходится.
Но все происходит куда удачнее: я как раз дочитываю писанину Ирмиса, как передатчик оживает: дежурный гвардеец кратко информирует меня о том, что цветочник пришел в себя и может связно выражать свои мысли. Это меня устраивает — я беру протокол, подхватываю свой планшет и практически следом за гвардейцем выхожу из кабинета.
Внизу настоящее столпотворение: задержанные не помещаются в допросных и ждут своей очереди на лавке в коридоре. Проходя мимо, я понимаю досаду Лоуренса: день действительно очень напоминает проклятье — таких за мои пять лет работы было всего два.
Не везет, конечно, дежурным.
Цветочник ждет меня в седьмой допросной. Удивиться я не успеваю, видя на постаменте за завесой отрицания Максвелла. Риндан окидывает меня быстрым взглядом и хмурится, но я не обращаю внимания: в такие дни я действительно выгляжу не очень.
— Именем Великой тримудрой Богини! — начинает секретарь.
Пока губы сами по себе произносят заученные фразы протокола, я стараюсь впитать букет эмоций, который исходит от свидетеля. Цветочник, по документам оказавшийся мистером Уильямом Остином, действительно ничего не заметил. Более того — вместо четких эмоций мне приходится довольствоваться невнятной смесью из сомнения и неуверенности, обильно приправленной щедрой щепоткой тревоги. После нескольких десятков вопросов, осознав, что ничего не добьюсь, я машу рукой и секретарь быстро заканчивает этот фарс. Остина уводят до завтра, а я не торопясь, как во сне, собираюсь.
— Мейделин, с тобой все в порядке? — раздается над ухом.
Я улыбаюсь пересохшими губами.
— Все нормально, Риндан. Это… бывает.
Максвелл кивает, принимая ответ. И на том спасибо!
— Тебя проводить?
Я уж думаю отказаться, но головокружение не оставляет мне никаких шансов.
— Да, пожалуйста.
Мы покидаем допросную через внутреннюю дверь, выходя туда, куда выводят обвиняемых и свидетелей — в узкий коридор, ведущий в подземелья. Инициатива принадлежит инквизитору и я ему благодарна — повторно пробираться через толпы народу у меня нет никакого желания. Максвелл пропускает меня вперед по ведущей вверх лестнице и придерживает дверь заднего хода. И лишь после того, как мы оказываемся на улице, нарушает тишину:
— С тобой точно все в порядке? Ты очень бледная.
— Да… — я вдыхаю морозный воздух, решаясь на откровенность, — это ежемесячное недомогание.
Он понимает все правильно. Предлагает руку и, аккуратно поддерживая под локоть, ведет к калитке.
— Я приеду после работы. Может, заехать в аптеку?
— Не нужно. У меня аллергия на большинство обезболивающих зелий.
Я хочу добавить, что облегчить недомогание могут только зелья Джо, но вижу подъезжающий экипаж и замолкаю. Позволяю Риндану усадить меня на жесткое, обитое кожей сиденье и улыбаюсь, слыша фразу, которую он бросает вознице:
— Аккуратней, не растряси.
Дома я первым делом набираю теплую ванну и долго лежу в ней, чувствуя, как боль слабеет. Мысли, окутывающие голову большим туманным облаком постепенно рассеиваются, уступая место сути.
Зачем Ульрих пришел на площадь? Вряд ли просто повидаться — наверняка инквизитор на что-то рассчитывал. А на что? Информация? Деньги? Сразу и не скажешь.
Но вот то, что он не ожидал нападения — это факт. Убийца явно подошел сзади — или выждал момент, пока Вермейер повернется к нему затылком. И все бы ничего, кроме одного — незнакомым людям спину зря никто подставлять не будет.
Так что то, что инквизитор знал своего убийцу- бесспорный факт.
Пользуясь тем, что в голове проясняется, я поднимаюсь на ноги. Медленно вытираюсь, облачаюсь в ночную рубашку и, набросив на плечи шаль, делаю себе чай. Дополняю чашку парой крошечных бисквитов и, прихватив с подоконника книгу, поднимаюсь вверх.
Но чтение не идет — я вновь и вновь возвращаюсь к сцене сегодняшнего убийства. Перед глазами стоит застывший взгляд Ульриха и, бессмысленно листая страницы, я вспоминаю все наши встречи. Ночные дежурства, короткие рваные разговоры — инквизитор был немногословен, общался только с парой людей. И жил, насколько я знаю, в часе езды от нашего района.
Что побудило его в предутренний час ехать через весь город к месту встречи? И, если он все-таки приехал…
Внезапная догадка заставляет меня резко сесть. Это не проходит бесследно для моего состояния — низ живота пронзает спазмом и я тихо стону, укладываясь обратно. Но сути не теряю — действительно, нет никакого резона ехать так далеко, если…
… если только он не жил рядом с площадью.
Я запоздало вспоминаю слова Риндана о разыскной службе кардинала. Наверняка в первую очередь обыскали его жилье — и, если ничего не нашли, то явно продолжили искать дальше. А инквизитор, выходит, все это время мог жить практически в пешей доступности от моего дома.
Решив завтра же посетить Лоуренса с этой теорией, я все-таки углубляюсь в чтение, но полностью отдаться книжной страсти не выходит — меня будто постоянно выдергивает из приключений, напоминая о том, что мое разнообразие жизни не хуже. Живот ноет все сильнее и в итоге я сдаюсь — отложив книгу, ныряю в легкую дрему, с каждым мгновением погружаясь все глубже.
Меня будят нежные прикосновения — к волосам, щеке, подбородку. Я сонно улыбаюсь, не торопясь открывать глаза — знаю уже, кого увижу.
— Мейделин… — тихо шепчет Риндан.
Моя улыбка становится шире, когда я внезапно понимаю, что мне до одури нравится, как он произносит мое имя — смягчая “й”, немного растягивая “л”, протягивая, будто пробуя на вкус “н”. От полутонов хрипловатого, уже ставшего родным голоса в груди зарождается приятное тепло.
— Который час? — я все ещё не хочу выныривать из приятной неги.
— Вечер уже. Рабочий день закончен, — открывает карты инквизитор и я все-таки приоткрываю один глаз.
Так и есть — Максвелл, одетый в повседневную одежду, сидит на краешке кровати, внимательно глядя на меня. В комнате тепло, а красноватые блики на противоположной от кровати стене свидетельствуют о ярко горящем огне в камине.
— Как себя чувствуешь? — тихо спрашивает он.
Перед тем, как ответить, я прислушиваюсь к себе и морщусь, ощущая надсадную ноющую боль.
— Не очень. Как на работе?
Но мой вопрос остается без внимания — озабоченно покачав головой, мужчина тянет мое одеяло на себя, а я, не понимая происходящего, тут же вцепляюсь в его край.
— Что ты делаешь?
— Все нормально, — у меня мягко, но непоколебимо отбирают угол одеяла, а Риндан, отбросив в сторону дополнительный источник тепла, кладет свои ладони мне на живот.
— Риндан?..
— Доверься мне, — просит инквизитор и я откидываюсь на подушку, чувствуя волнующее прикосновение через ткань.
Руки Максвелла обжигают и я выдыхаю, ощущая, как напрягаются мышцы живота. Видит тримудрая Богиня, я не готова к такому испытанию… искушением. Только не сегодня!
— Сними заклинание, — вновь просит мужчина, а я непонимающе пялюсь на него ещё несколько мгновений, прежде чем до меня доходит. Ну конечно — остатки завесы отрицания, которую я набросила на себя автоматически, ещё по дороге домой!
Я прикрываю глаза, ощущая, как тает невидимый защитный полог, закрывающий мои чувства от окружающих. Одновременно с этим приходит понимание — Максвеллу доступны все оттенки моих эмоций. И мужчина чувствует это — в одно мгновение мир вздрагивает, уступая место калейдоскопу ощущений.
Его ощущений.
— Доверие — процесс обоюдный, верно? — вкрадчиво шепчет мужчина, а я запрокидываю голову и впиваюсь ногтями в перину, чувствуя, как от его ладоней по моему животу будто бегут электрические разряды. Сменяясь холодком, они отдаются в позвоночнике — и сразу же тают, а я… а я в полнейшем недоумении смотрю в стену, понимая — живот больше не болит.
— Прости, я не поклонник страданий, — Риндан, усмехаясь, убирает руки, а я удивленно гляжу на него, не понимая, что произошло.
Боли нет. Да и в голове в момент прояснилось — будто и не было этого недомогания длиной в полдня.
— Как ты это сделал? — я не могу скрыть удивления.
Он пожимает плечами:
— Уловка от одного из столичных лекарей. Как раз для подобных случаев. Сильную боль, конечно, не снимет, но…
— Спасибо, — шепчу я одними губами.
— В твоем случае — как раз, — будто не слышит моей благодарности он, — Мейделин, у тебя так каждый месяц?
— Каждый, — киваю.
— И каждый месяц ты это терпишь?
— Не всегда, — я поворачиваюсь на бок, подкладывая руку под голову, — муж сестры обычно делает мне зелья. Но в этот раз он был занят.
“Другим зельем для меня” — дополняю я уже беззвучно, чувствуя, как рука Риндана завладевает моей ладонью.
Мы некоторое время проводим в тишине, глядя, как пляшут на стене отблески огня. Говорить, как и всегда, не хочется — с ним мне хорошо даже молчать. И, хоть я не решаюсь признаться в этом самой себе, но с удовольствием проводила бы каждый вечер, молча с Ринданом в унисон.
Наконец, пауза нарушается.
— Мне всегда было интересно, — Максвелл с интересом смотрит в окно, — как у девушек-эмпатов наступает активная фаза развития дара?
Я понимаю, о чем спрашивает инквизитор. От инициации до момента пробуждения дара, подразумевающего начало взрослой жизни, зачастую проходит около десяти лет. Именно поэтому процесс инициации ставят как можно позже.
Чтобы оттянуть момент. Особенно у девочек.
— Тебя ведь не это интересует, верно? — все же решаюсь на откровенный вопрос.
— Только это, — упрямо заявляет мужчина и все-таки поворачивает голову, — Мейделин, мне все равно, с кем ты была до меня. Это прошлое, его больше не существует, — твердо припечатывает он и я вздыхаю, видя, как упрямо сжимаются его губы.
Наверное, именно эти слова и побуждают меня к диалогу.
— Меня инициировали в семь лет, — начинаю я, уже понимая, что разговор выйдет не особо приятным, — поэтому ожидали пробуждения дара примерно к семнадцати. Ошиблись — он проснулся на два года позже.
Я замолкаю, будто погружаясь туда, в несуществующее прошлое, которое чуть не стало моей могилой.
— И что?
— Я не сразу ощутила свой резерв. Мне все говорили, что он большой и что вмещает много эмоций, больше, чем другие, — говорить об этом тяжело, поэтому я тороплюсь, комкаю слова, спотыкаюсь, — поэтому я особо не отслеживала наполненность. Пока разбиралась, пока училась различать оттенки и отголоски…
— Прошляпила? — в голосе мужчины прорезается едва заметная ирония.
— Прошляпила, — признаюсь, невесело усмехаясь.
К моменту, когда я ощутила первое в своей жизни переполнение резерва, было уже поздно. Да и день этот я особо не помню — так, суета, озабоченные лица вокруг, внимательный взгляд высшего лекаря… он откачал излишек эмоций как-то иначе, используя заклинания, от которых тело выгибалось дугой, а затем плашмя лежало мокрой тряпкой. И так пять дней подряд.
— Я так понимаю, ты попала в госпиталь?
— К сожалению. Я… я не знала, что так бывает. И… — я не договариваю, уже осознавая, что он понял.
— Ты не хотела начинать избавляться стандартным способом?
Я приподнимаюсь на локте, насмешливо глядя на Риндана. Скрывать мне нечего — да и не хочется, если честно.
— Я не хотела, чтобы мой первый раз был таким.
Он смотрит на меня серьезно и ямочка на напрягшемся подбородке практически не видна. Максвелл явно понимает, что спрашивает.
— А как инквизиторы опустошают резерв? — играю я на опережение, чтобы получить передышку от неуемной любознательности мужчины.
— Так же, — он проводить пальцами от моего запястья к локтю и я сглатываю, чувствуя, как по коже пробегает холодок, — разве что реже. Дознаватели впитывают эмоции напрямую, мы же пропускаем через себя. Поэтому резерв наполняется медленнее.
— Но вы тоже заключаете контракты.
— Не без этого.
Оборванный на неуклюжей ноте разговор некоторое время висит в комнате, будто довлея над нами и мужчина это чувствует, а потому излишне весело улыбается и, поднявшись на ноги, протягивает мне руку:
— Пойдем вниз, я тебя накормлю.
Отказываться мне не хочется, поэтому я позволяю себя поднять, закутать в шаль и сопроводить в кухню. На столе обретаются свертки из таверны и пахнет свежей выпечкой.
— Садись, — предлагает Риндан и приступает к распаковке.
Глядя, как из свертка показываются свежие пирожки с блестящей, глянцевой поверхностью, я ощущаю такой приступ голода, что в румяный бок первой жертвы вгрызаюсь с рычанием степного волка, чувствуя кожей веселый взгляд.
Вестимо, чей.
— Мне нравится твой аппетит, — замечает Максвелл, подвигая мне чашку с темной жидкостью.
— Кто как работает — тот так и ест, — со смешком откликаюсь я и тянусь за еще одним пирожком.
После ужина инквизитор опускается в кресло с газетой в руках, а я тщетно пытаюсь скрыть довольную улыбку — Максвелл отлично вписался в кухонный антураж. Но мужчина видит мое настроение и, подняв бровь, иронично глядит на меня.
— Хорошо смотришься, — киваю я на кресло.
— Спасибо, — смеется он, открывая газету и через пару мгновений радует меня новостью, — ты знаешь, что послезавтра Нойремштире ярмарка, посвященная дню Отца?
— Знаю. Хотела съездить, но пока не решила… — признаюсь я, протирая тарелку.
— Почему?
— Дело Вермейера… — морщусь, — хочу ещё раз допросить цветочника.
— Остина? — а у него отличная память! — что тебе мешает сделать это утром перед поездкой? — инквизитор некоторое время мешкает, но потом, подначенный моим взглядом, все-таки раскалывается, — я попросил его на пару дней придержать. Как раз протрезвеет и…
— А его жена?
— Мне показалось, что она рада, — задумчиво чешет макушку мужчина, — по крайней мере, с её стороны возражений не было. Так что по поводу поездки?
— Хочешь составить мне компанию в денежных тратах?
— Хочу их возглавить. Тем более, я наводил справки — как раз к началу ярмарки у тебя два выходных перед дежурством. А по поводу себя я договорюсь с Вальтцем. Ну так что?
Предложение слишком соблазнительное, чтобы отказываться, но я на некоторое время все-таки зависаю над медной раковиной, прежде чем вынести вердикт:
— Я за. Но допрошу его не перед поездкой, а завтра.
Следующий день пролетает незаметно. Риндан уходит рано утром, отказавшись от чая и отговорившись работой. Я не протестую — знаю уже, что всех инквизиторов Лоуренс созвал на планерку. А поэтому не спеша собираюсь, долго сижу в кухне, делая заметки в планшете и, наконец, когда у калитки раздается привычный звон колокольчика, набрасываю на голову платок и выхожу из дому.
Сегодня мы едем не торопясь — ночью Лаерж опять засыпало снегом. Сугробы на обочинах иногда достигают небывалых размеров. Я такого не видела ни разу за все пять лет — поэтому, поддавшись соблазну, отодвигаю шторку и некоторое время наслаждаюсь зимними видами.
Моя радость стихает быстро: когда мы въезжаем в город, от снежной сказки не остается ровным счетом ничего и я вновь утыкаюсь в планшет. Перечень вопросов, которые я намереваюсь задать Остину, обширен, но интуиция подсказывает, что истины я все равно не добьюсь: цветочник вышел из таверны много позже убийства. Тем более простоватый мужчина, любящий выпить, вряд ли будет затейливо путать следы.
Дилижанс тормозит перед воротами крепости и я быстро направляюсь ко входу. Праздничное древо, затейливо украшенное яркими шарами и золочеными орехами на веревочках, кажется, переливается всеми цветами радуги. Я мельком оцениваю яркую верхушку и, взбежав по ступенькам, толкаю тяжелую дверь.
Внутри тоже все пропахло праздником. Еловый запах — тяжелый, просачивающийся повсюду причудливо смешивается с ароматом корицы: наверняка кто-то из дежурных, поторопившись, принес на работу праздничный кекс. Я в прошлом году тоже пекла — необходимость заесть печаль, вызванную праздничным дежурством, была насущной.
Вальтц, сбегающий по лестнице мне навстречу, приветливо кивает. Отвечаю ему тем же, и повернув на следующий лестничный пролет, нос к носу сталкиваюсь с Ринданом. Ну как, сталкиваюсь — с размаху влетаю в него и, ещё не успев ничего осознать, чувствую такой знакомый запах можжевельника. Ну а бархатный хрипловатый голос, всего пол-мгновения спустя раздющийся сверху, окончательно расставляет все на свои места.
— Мейделин…
Я вскидываю голову, сразу попадая в плен зеленых глаз.
— Привет…
— Привет, — несмотря ни на что, инквизитор серьезен и я сразу подбираюсь, — ты надолго?
— У меня рабочий день, — киваю я.
— Отлично, — Максвелл отводит взгляд, глядя поверх моей головы в маленькое окошко, выходящее на улицу. Он будто хочешь что-то сказать, но в последний момент едва заметно качает головой и все-таки улыбается.
— Что такое? — все же решаюсь учточнить я.
— Ничего серьезного. Просто… мы с Вальтцем должны кое-куда съездить. К вечеру вернуться не успею.
Я тихо вздыхаю, уже предчувствуя вечер за книгой. И когда только к нему успела привыкнуть…
А ещё мне совсем чуть-чуть, но обидно. И, хоть я и понимаю, что работа для нас первостепенна, мне хочется видеть его чаще. И больше. И…
— Ничего страшного, — все же улыбаюсь, — увидимся завтра.
— Да, — его пальцы быстро, будто украдкой пробегают по моей щеке и легко касаются волос, — если успею, перед отъездом к тебе забегу.
— Буду ждать, — не удержавшись, я все-таки легко касаюсь его руки.
Кабинет выстужен и я вновь прохожу уже приевшуюся процедуру растопки. Идея с горничной, о которой я почти успела забыть в последние дни, сейчас вновь кажется заманчивой. Надо будет подумать на досуге.
Когда помещение заполняется пока еще зыбким, нестойким теплом, я сбрасываю верхнюю одежду и через магический передатчик вызываю секретаря. Тот не заставляет долго себя ждать и появляется в кабинете уже через четверть часа.
— Мне нужно допросить Остина, — делаю распоряжение я, — подготовьте допросную, обеспечьте инквизитора.
Но секретарь разводит руками:
— Придется подождать, мисс Локуэл. Инквизиторы Максвелл и Лавджой отбыли по приказу начальства.
Я не успеваю удивиться новой фамилии — вовремя вспоминаю подпись под первым протоколом Остина.
“В.Лавджой”
Значит, Вальтц.
— Дежурный инквизитор пока занят, — продолжает тем временем оправдываться секретарь, — у него два плановых допроса. Но я передам докладную. Как только освободится, сможете приступить.
Когда за парнем закрывается дверь, я набираю архив. Тщетно — трубку не берут, а спускаться смысла нет: наверняка поцелую опечатанную дверь — перед праздниками никто не интересуется делами. Нет, конечно, если дело срочное, то и черта лысого с того света поднять можно, но… сейчас все не так.
Дела Морриса и Вермейера обретаются у меня в сейфе — а значит, нужно точно подтвердить, что архив опечатан, чтобы получить разрешение оставить их у себя на время праздников. Я, конечно, могу солгать, что просто забыла передать их секретарю, но причина на самом деле иная — я хочу иметь дела в общем доступе. И, если с Вермейером есть над чем повозиться, то с Моррисом…
Думаю я недолго. Если Лоуренс ещё на рабочем месте, то этим надо воспользоваться. Ещё раз пролистав тонкое дело с допросом хозяина Терры, я все же поднимаю тяжелую черную трубку передатчика.
— С мистером Лоуренсом соедините. Дознаватель Локуэл.
Мне везет — уже спустя пол-минуты на другом конце провода раздается знакомый голос.
— Мейделин? Что-то срочное?
— Возможно, — я не тороплюсь, подбирая слова: ситуация достаточно скользкая, — мистер Лоуренс, я по факту перевода Морриса…
— Да-да? — оживляется инквизитор, а я поджимаю губы, понимая, что это неспроста.
— Если я отправлю запрос… о причинах перевода, мне ответят? И стоит ли это делать?
Лоуренс молчит — долго, мучительно. Я слышу его тяжелое дыхание и понимаю: инквизитор думает. А это означает, что ситуация не так проста, как кажется.
— Мейделин, я сам отправлю запрос.
Чувствуя, как брови ползут вверх, а уголки губ расползаются в улыбке, я едва не киваю. Я знала — знала, что будет что-то подобное.
— Я смогу ознакомиться с официальным ответом?
На этот раз молчание затягивается и я уже готова смириться с фиаско, как передатчик вновь оживает:
— Не уверен.
Вопросов больше не остается — сдержанно поблагодарив мужчину, я кладу трубку и, опершись руками о стол, долго нависаю над делами. Распахнутый сейф манит пустотой.
Секретарь действительно вызывает меня на допрос спустя несколько часов — к тому времени я уже совсем извожусь, пытаясь понять причины, побудившие кого-то сверху отозвать Морриса. Версий в планшете записано уже более десятка, но я нутром чувствую, что все они идут мимо.
Максвелл не заходит — зашедший за мной секретарь, уже другой, объясняет, что инквизиторы отбыли полчаса назад. Я молчаливо соглашаюсь со спешкой и прохожу во вторую допросную.
Новый инквизитор, имя и фамилию которого я не запоминаю, скупо подтверждает все данные допроса. Это опять мужчина — высокий, темноволосый, с бородкой-клинышком. Я даже умудряюсь мимолетно удивиться — эта столичная мода в Лаерже не приживается, но ему, судя по всему… Знакомство со мной никто заводить не собирается — подписав протокол, инквизитор коротко кивает и вновь скрывается за завесой. Звук открывающегося портала я слышу уже через миг. Все по протоколу — предсказуемо и… скучно.
Я еще некоторое время сижу за столом. Остин не сообщил ничего нового — а значит, придется подписать освободительную: вряд ли мне дадут санкцию на третий допрос подряд.
— Дайте бланк, — устало прошу я секретаря и уже через несколько минут протягиваю заполненную таблицу назад — для проставления печати. Что ж, Остин — везунчик и день Отца встретит с семьей.
Чего нельзя сказать о Терре.
— Где сейчас мисс Уилсон? — уточняю я у секретаря прежде, чем успеваю осознать.
— Здесь, — раздается ожидаемый ответ.
Вот как… Морриса забрали, а главного свидетеля, по вине которого он и оказался в заточении, нет? Удивительно. И секретарь тоже это понимает — некоторое время глядит на меня, будто ожидая решения, а затем осторожно уточняет:
— Она останется на праздники?
— Не уверена.
Я действительно не уверена — хотя бы потому, что это несправедливо по отношению к девушке, оказавшейся здесь ради восстановления своего доброго имени. А значит, выход здесь лишь один — ходатайствовать перед кардиналом об освобождении свидетеля.
И в этот раз я готова на это пойти.
— Можете проводить меня к ней?
Я долго жду в коридоре, пока дежурный гвардеец, гремя ключами, пытается справиться с замком. Изнутри тоже намечается шевеление — я вижу, как в приоткрытой заслонке мечется огонек светильника. Наконец, замок поддается — и дверь распахивается, пропуская меня внутрь.
Терра чинно сидит на кровати, сложив руки на коленях. Она одета в то же платье, что и при задержании — выданная одежда заключенных ровной стопкой лежит на стуле. Все ясно, не надевала.
Я вздыхаю. Разговор начинать тяжело — и девушка это понимает, потому что кривится и, явно сдерживая слезы, первой нарушает тишину:
— Мне ещё долго здесь находиться?
Перед тем, как ответить, я присаживаюсь с другой стороны кровати. Руки, как назло, девать некуда — с утра надела штаны без карманов. И о чем только думала…
Явно не об этом.
— Мисс Уилсон, если мы вас выпустим… под подписку, разумеется, вам есть куда идти?
Про поручителя я собираюсь узнать следом, но этого не требуется — Терра качает головой:
— Я сирота. Мистер Моррис был моим работодателем полгода… за это время я потеряла возможность восстановиться на бирже.
Я понимающе киваю. А девушка непроста.
— Простите за нескромный вопрос — вы воспитанница приюта?
— Да… Сестер веры Тримудрой.
Все ясно. За полгода она явно успела потерять кров — в приюты очереди стоят. Да и биржа её тоже не возьмет: в случае неудачного трудоустройства есть всего три месяца на смену места работы. В случае с Террой прошло много больше времени.
Девушка понимает ход моих мыслей. Она опускает голову и, сжав кулаки, начинает быстро говорить:
— Если вы меня не выпустите, я пойму… тем более, куда мне идти? Вещей нет, работы тоже.
— Родственники?
Терра качает головой.
— Родители погибли. Брат пропал без вести.
Да, помотало тебя, конечно…
— Я попала в приют в тринадцать, через год после смерти матери. Она последняя, кто оставался.
— Вам сейчас….
— Девятнадцать.
Я сочувственно вздыхаю. Приютских девушек редко держат до совершеннолетия — обычно стараются выпустить во взрослую жизнь поскорее, игнорируя все негативные моменты. Терре же повезло — судя по всему, она отпраздновала восемнадцатый день рождения в обители Тримудрой.
Сомневаюсь я недолго. Да и чего сомневаться? Иначе поступить я ведь все равно не смогу.
— Терра… как вы смотрите на работу у дознавателя?
Cпрашиваю и осекаюсь, напарываясь на удивленный взгляд огромных серых глаз. Да, видимо, придется объяснять…
— Понимаете ли, — начинаю, — я очень долго ищу горничную. Не спрашивайте почему, но у эмпатов никто не хочет работать.
— Они говорили, что вы прокляты, — выдает легкую улыбку девушка, — там, в обители. Что вы продали душу тьме.
Как мило! А то я этого не знала.
— Неважно, что говорят. Но, если вас это заботит…
— Не заботит, — девушка поднимает голову и прямо смотрит на меня, — я им все равно не верю, мисс Локуэл.
Мои брови моментально ползут вверх: не ожидала, что девушка запомнит мою фамилию.
— Терра, пока я не могу вам ничего обещать, — качаю головой, — но оставлять вас здесь на праздники кажется мне плохой идеей. Поэтому я попробую, — я выделяю это слово, — ходатайствовать за вас перед кардиналом и по результатам уже будем решать.
— Мисс Локуэл, спа…
— Платить много не смогу, — неумолимо продолжаю я, — но среднюю ставку по Лаержу вполне осилю. У вас будет маленькая комната. Разумеется, все содержание тоже остается на мне.
Терра все-таки вскакивает с кровати. Одеяло падает на пол, а переносная лампа опасно кренится — и я едва успеваю протянуть руку, чтобы спасти камеру от маленького, но пожара.
— Мисс Локуэл!! Спасибо! — тонкий женский голос отражается от каменных стен и гулко отдается в коридоре, — мисс Локуэл, да я…
Я все же не выдерживаю — улыбаюсь. И непреклонно качаю головой:
— Мы все обсудим после решения кардинала.