Глава 2

Выходной.

Странное слово для человека, который в прошлой жизни не знал выходных. В мишленовском ресторане выходной — это день, когда ты работаешь не шестнадцать часов, а двенадцать. Но здесь, в Слободке, я решил, что сегодня всё будет по-другому. Наш трактир сегодня закрыт, а на двери висит табличка, которую Гришка лично написал кривыми буквами: «Закрыто. Праздник».

Праздник для тех, кто его заслужил.

Я стоял на кухне и взбивал белки привычными движениями. Венчик ходил по миске кругами, белая масса густела, набирала воздух, поднимаясь шапкой. Рядом со мной на табурете сидел Гриша, свесив ноги, которые до пола не доставали, и смотрел на мои руки с таким вниманием, будто я разминировал бомбу.

— Видишь, как пена меняется? — сказал я, не останавливая руку. — Сначала жидкая, потом начинает держать форму. Вот этот момент, когда она перестаёт стекать с венчика, — это называется мягкие пики. Запомни.

— Мягкие пики, — повторил Гриша серьёзно и нахмурился. — А жёсткие?

— Жёсткие — это когда ты перестарался и белок стал зернистым. Тогда выбрасывай и начинай заново.

— Выбрасывать? — Гришка посмотрел на меня с ужасом. — Яйца же! Еда же!

Я потрепал его по макушке.

— Тогда съедай сам. Яйца дешевле чем испорченный торт. Лучше потратить три яйца на учёбу, чем запороть целый корж.

Гриша обдумал это и кивнул с видом человека, который принял сложное экономическое решение.

— А почему они поднимаются? — спросил он, заглядывая в миску. — Белки же жидкие, а становятся как облако.

Я усмехнулся. Шестилетний пацан задавал вопросы, которые половина поваров в моей прошлой жизни даже не думала задавать. Они просто взбивали, потому что в рецепте написано «взбейте». А этот хотел знать — почему.

— Потому что ты вбиваешь в них воздух. Белок внутри как сетка. Когда ты его взбиваешь, эта сетка растягивается и ловит пузырьки воздуха. Чем больше пузырьков — тем пышнее масса. Когда поставишь в печь, жар раздует эти пузырьки ещё сильнее, и бисквит поднимется.

— А если сетка порвётся?

— Тогда бисквит осядет и станет плоским, как блин. Поэтому нельзя хлопать дверцей печи, нельзя стучать по столу и вообще — пока корж в печи, ходи на цыпочках.

Гришка посмотрел на свои ноги, потом на печь и кивнул со всей серьёзностью, будто получил боевой приказ.

Я вылил белковую массу в миску с мукой и начал аккуратно вымешивать снизу вверх. Лопаткой вымешивать, а не венчиком. И нужно мешать нежно, как будто тесто живое.

— Вот тут главное не торопиться, — сказал я. — Видишь, я не мешаю кругами? Я поднимаю снизу вверх. Если мешать как попало — ты выбьешь весь воздух, который только что набил и пышного коржа не будет.

— Снизу вверх, — Гриша повторил и сделал руками движение в воздухе, запоминая телом.

— Молодец.

Я разлил тесто по трём формам и поставил в печь. Жар я проверил ещё полчаса назад. Нам нужен был средний, ровный, без резких перепадов. Бисквит не терпит суеты.

— Теперь ждём, — сказал я. — Сорок минут не открываем и не трогаем.

— На цыпочках, — подтвердил Гриша.

— На цыпочках.

Пока коржи поднимались, я занялся кремом. Молоко, яйца, сахар, мука, капля ванили, которую я берёг как зеницу ока — последний мешочек, привезённый Елизаровым с Юга. Молоко на огонь, довести до первых пузырьков, отдельно растереть желтки с мукой и сахаром, влить горячее молоко тонкой струйкой, непрерывно мешая, и обратно на слабый жар, пока не загустеет.

Гриша смотрел и впитывал. Иногда задавал вопросы — почему тонкой струйкой, зачем мешать, что будет, если перегреть. Я отвечал, и мне нравилось, как его мозг цепко работает. Этот мелкий разбирался в самом процессе, а не запоминал рецепт. Именно это качество отличает выдающихся поваров от остальных.

Из открытого окна тянуло дымом и запахом жареного мяса. Во дворе трактира трое моих пацанов священнодействовали над огнём.

Матвей стоял у большого смокера. Внутри, на решётках, лежал огромный кусок говяжьей грудинки, натёртый солью, перцем и чесноком. Он томился в дыму. Матвей каждые полчаса открывал крышку, проверял цвет корки, сбрызгивал и снова закрывал.

Рядом Макар ворочал на углях свиные рёбра. Он обмазал их смесью из мёда, горчичного семени и давленого чеснока. Рёбра шипели, покрываясь тёмной, блестящей коркой. Макар работал молча и как всегда с закатанными рукавами. Лицо у него было сосредоточенное и немного бешеное. Такой у него боевой режим.

Тимка, конечно, был на своей территории и занимался тестом. Он раскатывал лепёшки для хлеба, шлёпал ими о стол, подбрасывал в воздух. Каждая ложилась на горячий камень идеальным кругом. Рядом с ним на длинной доске уже высились стопки готовых румяных лепёшек, пахнущих дымком и пшеницей.

А на отдельной жаровне, чуть в стороне, румянились пузатые куры, натёртые смесью из сушёных трав, соли и топлёного масла. Кожа у них уже схватилась золотой хрустящей бронёй, а сок капал на угли и шипел, поднимая облачка ароматного пара.

Все это готовилось не для богатых или сильных мира сего. Сегодня все для тех, кто это заслужил больше всех. Для пацанов — курьеров, которые бегали по городу с коробами, мёрзли, мокли и ни разу не пожаловались. Для их братьев и сестёр, которых они кормили на заработанные деньги.

Сегодня я устрою им праздник, какого они в жизни не видели. Мясо, хлеб, сладости и здоровенный торт. Надеюсь, они запомнят этот день, потому что именно за это я буду драться на турнире.

Плевал я на город, на районы и все остальное. Драться стоило именно за смех во дворе, за этих чумазых мальчишек и девчонок, а еще за право кормить людей и делать их жизнь лучше.

— Саш, — позвал Гриша с табурета. — А крем не пригорит?

Я обернулся. Крем в сотейнике начинал густеть. Ещё секунд десять — и прихватило бы.

— Глазастый, — сказал я и снял сотейник с огня. — Спасибо, Гриша.

Гришка кивнул с достоинством спасителя, который только что предотвратил катастрофу.

К полудню коржи остыли, крем загустел, и я собрал торт — три слоя бисквита, прослоённых кремом, обмазанных сверху и по бокам. Пока не украшал — это на потом, перед выносом, чтобы карамельные нити не осели.

Торт стоял на отдельном столе в углу кухни, накрытый чистым полотенцем, и Гриша взялся его охранять. Он сел рядом на свой персональный табурет, скрестил руки на груди и объявил, что никто не подойдёт к торту без его разрешения. Учитывая, что Гришка однажды захлопнул дверь перед самим Великим Князем, я не сомневался, что торт в безопасности.

Варя с официантами с утра готовила зал. Столы сдвинули в длинные ряды и накрыли чистыми простыми скатертями, которые не жалко заляпать соусом. Кувшины с горячим сбитнем стояли на каждом столе, рядом — глиняные кружки, стопками. Клюквенный морс в больших бочонках у стены. Деревянные миски и ложки — всё простое, удобное, чтобы пацаны не боялись разбить и не стеснялись хватать руками.

— Саш, — Варя выглянула из зала на кухню. — Сколько человек ждать?

— Курьеров тридцать. Плюс братья, сёстры и все кого приведут. Может, штук семьдесят набежит. Может, больше.

— Ладно, — она кивнула и пошла ставить дополнительные лавки, на ходу крикнув Петьке и Сеньке, чтобы тащили табуреты из кладовой.

К назначенному часу я вышел на крыльцо и прислушался.

Сначала было тихо. Только ветер посвистывал, да капель барабанила. А потом из-за поворота улицы донёсся звук, от которого я невольно улыбнулся.

Топот множества ног, мелких и не очень, шлёпающих по весенней грязи. Смех. Визг. Чей-то голос, срывающийся на фальцет: «Не толкайся, Федька, я первый!» И ответный вопль: «Сам не толкайся, рожа!»

Из-за угла вывалилась толпа.

Это было похоже на маленькое нашествие. Впереди неслись курьеры — мои мальчишки, от десяти до пятнадцати лет, веснушчатые, вихрастые, горластые. Одетые уже не в рваньё, как совсем еще недавно, а по-людски. В крепких куртках, сапогах, шапках. Зарабатывают, могут себе позволить. За ними, чуть отстав, семенили младшие — братья и сёстры, которых курьеры притащили с собой. Совсем мелкие, пяти-шести лет, цеплялись за руки старших и глазели по сторонам, не понимая, куда их ведут, но явно чуя что-то хорошее.

А в хвосте, сбившись в кучку, шли несколько женщин. Усталые матери, в простых платках, с настороженными лицами людей, которые привыкли, что бесплатно ничего не бывает, и если кто-то зовёт на праздник — значит, потом попросит что-то взамен. Я знал этот взгляд, потому что видел его в Слободке каждый день в первые месяцы. Потом он постепенно уходил, но до конца так и не ушёл.

Варя распахнула двери трактира и встала на пороге, уперев руки в бока.

— Ну, заходите, орда! — крикнула она. — Только ноги вытирайте, я полы с утра мыла!

Первые ворвались с гиканьем. Поток хлынул через двери, заполняя зал шумом, запахом мокрой одежды и сырой весны. Пацаны толкались, пихались локтями, рвались к столам. Младшие жались к стенкам, не решаясь пройти дальше. Матери остановились у входа и оглядывали зал с тем самым выражением — а что взамен?

Гриша вышел из кухни и встал посреди зала с фартуком до пяток, и таким видом, будто он хозяин этого заведения, а все остальные — гости, которым повезло получить приглашение.

— Так! — сказал он громко. — Маленькие — за этот стол! Большие — за тот! Кто будет драться — выгоню!

Один из курьеров — рыжий Федька, лет тринадцати — посмотрел на Гришку сверху вниз и ухмыльнулся.

— А ты чего тут раскомандовался, мелкий?

Гришка задрал голову, посмотрел на Федьку снизу вверх и сказал абсолютно спокойно:

— Я тут главный после Александра. Садись, Федька, пока я добрый.

Федька посмотрел на меня — я стоял в дверях кухни и молча наблюдал. Тогда Федька вытаращился на Гришку и сел. Потому что все в Слободке знали, что с этим мелким лучше не спорить.

Шум стоял такой, что стены дрожали. Пацаны устраивались за столами, пихали друг друга, хватали кружки, заглядывали в кувшины со сбитнем. Маленькие, осмелев, полезли на лавки и начали болтать ногами. Одна девчушка лет четырёх, с косичками и заплаканным лицом, увидела клюквенный морс, моментально замолчала и потянулась к кружке обеими руками.

Матери наконец прошли в зал. Варя подвела их к отдельному столу в углу, налила сбитня, сказала что-то тихое и тёплое, от чего одна из женщин вдруг часто заморгала и отвернулась к стене.

Я смотрел на всё это с порога кухни и чувствовал то самое, ради чего вообще всё затевалось. Тёплый зал, полный людей, которых ещё недавно никто не замечал. Пацаны, которые вместо воровства и попрошайничества бегают с коробами и приносят домой деньги. Мелкие, которые впервые в жизни сидят за столом в самом настоящем трактире.

Не сон и это хорошо.

— Саш, — Варя подошла ко мне и тронула за локоть. — Готово всё. Выносить?

— Давай, — кивнул я. — Начинаем.

* * *

Через закрытую дверь кухни доносился смех, звон кружек, Гришкины команды и чей-то восторженный визг — кажется, мелкая девчонка с косичками добралась до морса.

Я стоял у стола и заканчивал торт.

Три коржа, собранных ещё утром, уже схватились кремом. Сейчас мне оставалось самое приятное — украшение.

Я разогрел мёд с сахаром до янтарного кипения, подождал, пока пузыри станут мелкими и ленивыми, окунул вилку и начал тянуть золотые нити. Они ложились на белый крем невесомой паутиной, застывая на воздухе. Одна за другой, слой за слоем, пока верхушка торта не засияла, как будто её окутали солнечным светом.

Потом настал черед ягод. Крупная клюква, мочёная брусника, несколько долек сушёного яблока. Каждая ягода на своём месте и вносит свой цвет в общую картину. Красное на белом, золотое сверху. Просто и красиво.

Я обмакнул палец в крем и попробовал. Ваниль, сливки, лёгкая сладость без приторности. То, что нужно.

Перед глазами вспыхнул знакомый интерфейс.

Создан кулинарный шедевр: «Торт Детского Счастья».

Ранг: ЗОЛОТОЙ.

Эффект: Оставит неизгладимое светлое впечатление на всю жизнь у каждого, кто съест его в этот день.

Опыт: +800 единиц.

Я усмехнулся и смахнул интерфейс. Система умела называть вещи красиво, но в данном случае она не преувеличивала. Я знал, что получилось, потому что чувствовал это.

Торт Детского Счастья. Звучит сентиментально, но так оно и есть. Половина тех, кто сейчас орёт в зале, никогда в жизни не пробовала сладкого. Для них кусок этого торта станет воспоминанием, которое они пронесут через всю жизнь.

Я открыл дверь кухни, и шум ударил по ушам.

Зал был набит под завязку. За длинными столами сидели мои курьеры — тридцать с лишним пацанов. Рядом с ними — младшие братья, сёстры, соседские дети. За угловым столом расположились матери. Варя лично проследила, чтобы там всего было не меньше, чем у пацанов.

— Народ! — крикнул я с порога.

Гул стих. Десятки голов повернулись ко мне. На меня уставились блестящие глаза. Кто-то уже стащил лепёшку со стола и жевал, виновато пряча руки под скатерть.

— С праздником вас, бездельники!

Зал взорвался. Заорали, захлопали, застучали кружками. Федька свистнул в два пальца так, что девчушка с косичками на всякий случай вцепилась в кружку с морсом обеими руками.

— Сегодня выходной, — сказал я. — Никаких коробов и маршрутов. Сегодня вы — мои гости, поэтому сейчас вас будут кормить так, что вы неделю ни на что другое смотреть не сможете.

— А завтра? — крикнул кто-то из задних рядов.

— А завтра обратно бегать!

— Тогда давай побольше, чтоб на завтра хватило! — заорал Федька, и зал заржал.

Я кивнул Варе. Она махнула рукой, и официанты пошли.

Из кухни и со двора одновременно понесли деревянные доски, на которых дымился брискет — нарезанный толстыми ломтями, с чёрной перечной коркой и розовой серединой. Следом — рёбрышки в медовой глазури, румяные куры в специях, горы свежих лепёшек, плошки с соусами. Доски ставили на столы одну за другой. Запах повалил такой, что разговоры стихли сами.

Секунды на три.

— Это что, целая корова⁈ — заорал мелкий пацан лет десяти, увидев ломоть брискета размером с его голову.

— Это грудинка, дурень, — авторитетно поправил Федька. — Я такую в доставке возил, знаю.

— Ты возил, а я ем! — мелкий схватил кусок обеими руками и впился зубами.

— Эй, а соус? Соус бери, вон в плошке!

— Да мне и так вкусно!

— Без соуса не считается, Александр говорил!

— Я не говорил, что не считается, — вставил я. — Я говорил, что с соусом вкуснее.

— Вот! — Федька ткнул мелкого пальцем. — Слышал? Макай давай!

Мелкий обмакнул ломоть в чесночный соус, откусил и замер с таким лицом, будто ему только что открыли главную тайну вселенной.

— Ну? — спросил Федька.

— Отвали, — сказал мелкий с набитым ртом. — Я занят.

По всему залу творилось то же самое. Пацаны хватали мясо руками, рвали зубами, перемазываясь соусом по уши.

— Александр! — позвал голос от дальнего стола. Вихрастый курьер лет двенадцати, тянул руку, как в школе. — Александр, а курицу можно с хлебом есть?

— Можно.

— А с соусом и с хлебом?

— Можно.

— А если я в лепёшку мясо заверну и соусом полью?

— Ты только что изобрёл шаурму, — сказал я.

— Чего изобрёл?

— Неважно. Заворачивай.

Пацан завернул, откусил и застонал от восторга. Через минуту полстола заворачивало мясо в лепёшки — идея разнеслась, как пожар.

Гришка ходил между столами с видом генерала, инспектирующего войска. Проверял, все ли получили порции, всем ли хватило морса, никого ли не обделили. Увидел, что у одной девочки нет лепёшки, нахмурился, развернулся на пятках и через полминуты притащил ей три штуки.

— Держи, — сказал он серьёзно. — Заворачивать умеешь?

Девчонка помотала головой.

— Смотри, — Гришка взял лепёшку, положил кусок курицы, полил соусом, завернул трубочкой и протянул ей. — Вот так. Просто.

Она откусила, и глаза у неё стали круглыми.

— Вкусно, — прошептала она.

— Конечно вкусно, — сказал Гришка. — Это же Веверин.

Он произнёс это с такой непоколебимой уверенностью, будто назвал закон природы — вода мокрая, огонь горячий, еда Веверина вкусная. Спорить тут не о чем.

Я стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на всё это. На чумазые счастливые лица, руки в соусе и кружки с морсом, которые стукались друг о друга, проливая красные брызги на скатерть. На официантов, которые привычно сновали между рядами.

Мясо смели почти подчистую. Пустые доски, вылизанные плошки из-под соуса, крошки от лепёшек — вот и всё, что осталось от горы еды, которую мы готовили с рассвета. Счастливые дети откинулись на лавках, с масляными глазами и перемазанными соусом физиономиями. Мелкая девчонка с косичками уснула прямо за столом, уткнувшись щекой в скрещённые руки. Федька расстегнул ворот кафтана и блаженно уставился в потолок.

Я встал, налил себе сбитня и поднял кружку.

— Ребят, — сказал я. — Я хочу за вас выпить. За каждого. Помните как все начиналось? Тогда говорили: что за чудик из Слободки мальчишек с коробами по городу рассылает.

Пацаны заулыбались. Помнили.

— А сейчас у нас тридцать курьеров, полгорода заказывает доставку, и вас знает каждая собака от Торговой до порта. Вы честно работаете, зарабатываете и несёте деньги домой. Я хочу, чтобы вы знали — я горжусь вами, пацаны. Серьёзно. Без вас ничего бы этого не было.

Я поднял кружку выше.

— За вас. За тех, кто бегает. За тех, кто кормит.

Пацаны подхватили кружки, застучали друг о друга, загалдели. Федька заорал «За Веверина!», кто-то подхватил, и пошла цепная реакция — «За Веверина! За Веверина!» — пока я не хлопнул ладонью по столу.

— За вас, я сказал, не за меня! Уши у вас не работают, что ли?

Заржали снова.

Когда немного улеглось, из-за дальнего стола подал голос Ванька — вихрастый курьер лет двенадцати.

— Александр, а правда, что в городе школу строить будут?

Я посмотрел на него.

— Где слышал?

— Да все говорят. На Торговой мужики обсуждали. Мол, Совет денег дал, будут учить буквам, цифрам, всякому такому.

— И что?

— А у нас будет? — встрял Федька с другого конца зала. — Ну, тут, в Слободке? Чтоб своя?

— Я вот считать умею, но криво, — продолжил он, и наглая ухмылка на его мордочке сменилась серьёзным выражением. — Деньги считаю, не обманут, а если побольше цифры — плыву. И буквы не все знаю. Мамка говорит, без грамоты далеко не уедешь.

— Мамка у тебя умная, — сказал я.

— А я вообще читать не умею, — подал голос мелкий, тот самый, который первым вцепился в брискет. — Ну, своё имя могу написать и «Веверин» на вывеске разбираю. А больше — нет.

— Я умею, — вставил Гришка со своего табурета. — Меня Александр научил. И считаю до тысячи.

— До тысячи — это ты загнул, — усомнился Федька.

— Восемьсот сорок семь, — сказал Гришка невозмутимо. — Восемьсот сорок восемь. Восемьсот сорок девять. Продолжать?

— Ладно-ладно, верю, — Федька поднял руки.

— Так чего, Александр? — Ванька не отставал. — Будет школа?

Я оглядел их. Толпа мелюзги и все ждут ответа. Вот засранцы.

— Вот же вы засранцы, — сказал я, и они заулыбались, потому что знали — если я так говорю, значит, они угадали. — В городе школу строят, это правда. Совет Господ деньги выделил. Но в Слободке пока нет.

— Пока, — повторил Федька, вцепившись в это слово.

— Пока, — подтвердил я. — Поговорю с дедом Иларионом. С купцами потолкую. Придумаем что-нибудь.

— Точно придумаете? — спросил мелкий.

— Когда я говорил и не делал? Ну? Кто вспомнит?

Тишина. Никто не вспомнил.

— Вот, — сказал я. — Будет вам школа. А сейчас хватит о делах, потому что у меня для вас кое-что есть и если кто-нибудь из вас после этого сможет встать из-за стола — я удивлюсь.

Я кивнул Варе.

Она распахнула дверь кухни, и Степан с Фролом вынесли торт.

Они несли его на широкой доске, бережно и медленно. Свет от свечей падал на него так, что казалось — в зал внесли кусок солнца.

Три высоких коржа, пропитанных нежнейшим ванильным кремом. Белоснежная шуба крема по бокам и сверху. Поверх этой белизны — тонкая золотая паутина из карамельных нитей, которые ловили свет свечей и мерцали, переливались, играли, как живое золото. А между карамельными нитями — россыпь ягод: крупная алая клюква, тёмная брусника, тонкие дольки янтарного сушёного яблока. Красное на белом, золотое сверху — как корона.

Торт пах ванилью, мёдом и домом. Этот запах расползся по залу раньше, чем торт доехал до стола, и зал замолчал.

Все детишки сидели с открытыми ртами и смотрели на эту штуку. Ванька забыл закрыть рот. Федька, которого, казалось, ничем на свете нельзя удивить, вцепился пальцами в край стола и смотрел на торт так, будто увидел чудо. Мелкий, который обычно хватал всё без разбора, сидел неподвижно и даже дышать, кажется, перестал.

— Это… — прошептал кто-то. — Это нам?

— Вам, — сказал я. — Каждому по куску. Никто не уйдёт без своего.

Гришка стоял рядом с тортом и светился от гордости. Он охранял этот торт с утра и сейчас, когда тридцать пар глаз смотрели на его торт — он чувствовал себя причастным к волшебству.

Я взял нож и начал резать.

Лезвие вошло в бисквит мягко, без сопротивления. Крем разошёлся белой волной. Карамельные нити хрустнули, как первый ледок на луже. Первый кусок лёг на деревянное блюдце.

Официанты понесли их по столам. Первый — мелкой с косичками, потому что она смотрела на торт так, что у меня самого что-то сжалось внутри.

Она взяла кусок обеими руками, откусила, и сделала такое лицо, что я невольно улыбнулся

Когда к торту приступили, случилось то, чего я не видел ни на одном банкете или закрытом ужине для бояр и купцов. Пацаны, которые полчаса назад ели мясо так, будто их неделю не кормили, — ели торт медленно. Откусывали маленькие кусочки и жевали с закрытыми глазами. Они смаковали каждый укус настоящего чуда для них.

Федька откусил, замер, открыл глаза и посмотрел на меня.

— Александр, — сказал он тихим и растерянным голосом. — Это самое вкусное, что я ел в жизни. Вообще самое вкусное. Я серьёзно.

— Я тоже серьёзно, — сказал я. — Ешь давай, пока Гришка твою порцию не утащил.

— Я при исполнении, — строго сказал Гриша, дожёвывая свой кусок. — Мне таскать некогда.

Их глаза становились ярче. Улыбки — мягче. Даже движения замедлились, стали плавнее, спокойнее, будто внутри у каждого из них зажёгся маленький тёплый огонёк и согревал изнутри.

Они получили неизгладимое светлое впечатление на всю жизнь.

Когда-нибудь они расскажут об этом своим детям — однажды, когда я был маленьким, рыжий повар из Слободки устроил нам праздник и испёк такой торт, что я до сих пор помню его вкус. Дети, конечно, не поверят, и тогда они скажут — нет, правда, ты не понимаешь, это было как волшебство.

И будут правы.

* * *

Расходились долго и шумно.

Сытые, раздутые, сонные детишки вываливались из дверей трактира и брели по вечерней Слободке, таща за руки мелких братьев и сестёр. Каждому я завернул домой мяса и лепешек, чтобы угостили родителей.

В трактире уже хозяйничали слободские люди, которых Варя наняла на уборку. Гремела посуда, журчала вода. Через час зал будет сиять, как будто ничего не было.

Но ведь было. Ещё как было.

Я вернулся внутрь и сел за чистый стол, за которым уже сидели мои. Матвей, Макар, Тимка, Варя. Гришка, само собой — на своём табурете, с блюдцем, на котором лежал последний кусок торта. Он его заначил с хозяйственной предусмотрительностью и теперь доедал маленькими кусочками, растягивая удовольствие.

Мы молчали, потому что и так всё было понятно. Хороший день. Правильный день.

— Ладно, — сказал я. — Завтра с рассвета тренировка. Турнир уже скоро.

— Двенадцать дней, — повторил Матвей.

— Двенадцать дней. И каждый из них на счету.

Я допил остывший сбитень, поставил кружку на стол и посмотрел в тёмное окно. Там, за стеклом, засыпала Слободка.

Князь шёл на турнир, чтобы защитить своё эго. Столичные повара точили ножи.

А я сидел на кухне в кругу своих людей и знал одно.

Я буду драться не за власть, а за тот смех, который сегодня стоял в этом зале. За Федьку, который нёс на руках спящую девчонку. За Гришку, который считает до тысячи и охраняет торт, как дракон — золото.

За них.

И поэтому я выиграю.