Глава 21

Арена скандировала «Гри-ша! Гри-ша!», и деревянный помост вибрировал у меня под ногами, как палуба корабля в шторм.

Я стоял у края и смотрел, как мелкий слезает с табуретки. Он осторожно спустился, придерживая колпачок, который опять съехал. Потом выпрямился, оглядел ревущие трибуны. Видимо, решил, что с делами на помосте покончено и побежал ко мне, забыв про солидность, китель и звание повара, которым гордился больше всего на свете. Просто сорвался с места и понёсся через весь помост. Его маленькие башмаки застучали по доскам. Колпачок наконец слетел и остался лежать где-то на полпути.

Он влетел в меня на полном ходу. Маленькие руки обхватили мои ноги, вихрастая голова ткнулась в живот, и я почувствовал, как он дрожит от счастья и адреналина. От всех чувств, что шестилетний пацан не умеет назвать словами и поэтому просто трясётся.

— Папка! — крикнул Гришка. — Папка, я победил!

Арена услышала. Рупор Наташе не понадобился — Гришкин голос прорезал рёв трибун.

Папка.

Он никогда не называл меня так. «Александр» — на людях. «Александр Владимирыч» — когда хотел казаться взрослым. «Саш или Сашка» — дома в неформальной обстановке. Но «папка» — никогда.

У меня перехватило горло. На секунду — только на секунду — я не смог ни вдохнуть, ни ответить. Стоял и чувствовал, как маленькие руки сжимают мне ноги, как вихрастая макушка упирается в живот. В голове было пусто и звонко, как бывает, когда слышишь что-то, чего ждал очень долго.

Потом я наклонился, подхватил Гришку под мышки и поднял.

Он был лёгким и тёплым, и когда я посадил его себе на плечи, он вцепился мне в волосы обеими руками. Я почувствовал, что его пальцы мокрые от слёз.

— Победил, — сказал я. Голос мой звучал хрипло, но мне было плевать. — Победил, Гришка. Красиво победил.

С моих плеч арена для него выглядела иначе. Огромная, ревущая, заполненная людьми, которые кричали его имя. Трибуны сливались в одно пятно из лиц, флагов и взмахов рук. Где-то внизу Елизаров стоял и хлопал над головой. Святозар что-то басил. Маша на руках у Зотовой махала нам обеими ладошками.

Моя команда стояла у края помоста. Матвей улыбался одними глазами. Тимка орал что-то и прыгал, хлопая в ладоши. Макар стоял скрестив руки и кивал.

Варя стояла чуть в стороне, у входа в подтрибунное помещение. Она прижала ладонь ко рту, смотрела на нас, а глаза у неё блестели.

Наташка подбежала, задрала рупор и заорала так, что заложило уши:

— Дорогие гости! Вы это видели⁈ Вы это слышали⁈ Самый молодой повар в истории только что победил величайшего мастера Западной Короны! И знаете, что он сказал? Он сказал «Папка, я победил!» И если у вас сейчас не мурашки по спине, то проверьте, есть ли у вас сердце!

Гришка сидел на моих плечах и держался за мои уши. Я чувствовал, как он часто дышит от счастья.

— Папк, — прошептал он мне в макушку, уже тихо, только для меня. — Я правда хорошо сделал?

— Ты сделал лучше всех, — сказал я. — Лучше всех на свете, Гришка.

Он засопел и крепче вцепился в мои уши. Больно, но я бы не разжал его пальцы ни за какие деньги.

В ложе Всеволода было тихо. Князь сидел с каменным лицом, и я не мог разобрать его выражения отсюда, но и не пытался. Сейчас мне было не до Князя. Сейчас на моих плечах сидел мой сын — не по крови, но мой, — и арена ревела его имя. Это было важнее любой политики, войны и турнира.

Потом Гриша выпрямился на моих плечах, вытер нос рукавом белоснежного кителя и сказал деловым голосом:

— Ладно, папк. Спусти меня. Мне надо колпачок подобрать, я его уронил.

Я рассмеялся. Опустил его на землю, и он деловито потрусил обратно на помост — подбирать колпачок, потому что повар без колпачка это непорядок, а Гришка непорядка не терпел.

Арена хлопала ему вслед.

Мой мальчик. Мой маленький великий повар.

Гришка подобрал колпачок, надел его, поправил и ушёл обратно с таким видом, будто ничего особенного не произошло. Подумаешь.

Наташа перехватила момент — она уже чувствовала толпу.

— Дорогие гости! — рупор взревел. — На сегодня битвы окончены!

Трибуны разочарованно загудели.

— Но! — Наташа подняла палец, и гул стих. — Но интрига только начинается! Потому что прямо сейчас мы узнаем, какой этап ждёт нас завтра!

Она повернулась к судейскому столу. Феофан уже стоял с холщовым мешочком в руке. Четыре таблички лежали внутри — «Начало Жизни» вытащили сегодня, осталось четыре.

— Патриарх тянет жребий! — Наташа навела рупор на Феофана. — Тишина, дорогие гости! Божья воля решает!

Арена замерла. Феофан запустил руку в мешочек, неторопливо и по-стариковски пошарил — явно наслаждаясь моментом, — и вытащил табличку.

Посмотрел. Повернул к залу.

Наташа прищурилась, прочитала и набрала воздух так, что у неё раздулись щёки.

— Дары Поля! Завтра — битва муки и теста!

Я не успел даже повернуть голову.

— Ну что, мастер⁈ — Тимкин голос звонко прозвучал сбоку. Мой пацан стоял у края помоста, сложив ладони рупором, и орал в сторону столичной команды так, что жилы на шее вздулись. — Завтра смахнёмся! Посмотрим, чьё тесто круче!

На другом конце помоста Лоренцо развернулся на каблуках. Я увидел, как его загорелое лицо вспыхнуло бешеным южным азартом, который я разглядел в нём ещё на закрытом ужине.

— Мальчишка! — заорал он в ответ, размахивая руками так, что чуть не сбил с ног стоявшего рядом Захара. — Я тебя в блин раскатаю! В тонкий блин! И сверну в трубочку!

— Это ты меня в блин⁈ — Тимка аж подпрыгнул. — Да я тебе такое тесто покажу, что ты свою столетнюю закваску выбросишь!

— Мою закваску⁈ — Лоренцо схватился за сердце обеими руками, как будто его ударили ножом. — Мадонна! Ты слышишь, что говорит этот варвар⁈ Мою закваску, которой сто двадцать лет⁈ Которую моя прабабка несла через горы в глиняном горшке⁈

— Хоть двести! — Тимка ухмылялся во все зубы. — Завтра проверим, что круче — твоя прабабка или моя Слободка!

Лоренцо развёл руками и обернулся к Анне, которая стояла за его спиной со стиснутыми зубами.

— Анна! Ты слышишь⁈ Он оскорбил мою прабабку! Завтра я за неё отомщу!

Анна что-то ответила — я не расслышал, но по её лицу было понятно, что она сказала что-то вроде «заткнись и иди готовиться». Лоренцо не заткнулся. Он повернулся обратно к Тимке и ткнул в него пальцем через весь помост.

— Завтра, мальчик! Завтра!

— Завтра! — Тимка ткнул пальцем в ответ. — И я не мальчик!

Трибуны хохотали. Три яруса, сверху донизу, смеялись и хлопали, потому что два тестодела стояли на разных концах помоста и орали друг на друга, как торговки на базаре. Важно то, что в этом не было ни капли ненависти — только заразительный азарт.

Наташа стояла между ними, крутила головой влево-вправо, как на поединке, и комментировала:

— Слышали, гости⁈ Завтра Слободка против Южных Республик! Тимофей против Лоренцо! Мука против муки, тесто против теста! И оба, похоже, готовы порвать друг друга прямо сейчас, не дожидаясь утра!

— Я готов! — заорал Тимка.

— И я готов! — заорал Лоренцо.

— Готовы оба, но помост мне пока не ломайте! — Наташа развернулась к трибунам. — Увидимся завтра, дорогие гости! Приходите голодными!

Арена проводила их рёвом. Я стоял у края помоста и чувствовал, как в груди разливается тепло — не от Тимкиной перепалки, хотя она была хороша. От того, что сегодня случилось столько всего, что хватило бы на целую жизнь, и день ещё не кончился.

Тимка подбежал, раскрасневшийся от крика, и схватил меня за рукав.

— Саш! Ты видел его лицо⁈ Он завтра на стены полезет! Будет интересно!

— Будет, — согласился я и приобнял его за плечи. — Если ты перестанешь орать и пойдёшь готовиться.

— Я готовлюсь! Я уже в голове готовлюсь! У меня уже тесто в голове поднимается!

— Пусть сначала поднимется в миске. Идём домой, Тимка. Вечер длинный, а завтра — твой день.

Мы уходили с арены, и за нами шли все — Матвей, Макар, Гриша, Варя с мокрыми глазами, Наташа с рупором, который она прижимала к груди, как ребёнка. Курьеры и домашние, всем гомонящим и орущим табором. Вся моя команда.

Позади нас арена пустела. Последние зрители расходились по домам, обсуждая на ходу золотой шарик, грустного дядю в кружевах и шестилетнего пацана, который сказал «папка» на всю арену.

Завтра — Тимка против Лоренцо. Теперь домой, где мы накроем стол, Елизаров притащит вино, и мы будем сидеть до вечера, а Гриша заснёт у меня на коленях, не доев свой пирог.

Сегодня мы это заслужили.

* * *

Дома веселый галдёж продолжился.

Мы с Варей водрузили посередине большой горшок с похлёбкой, от которой валил пар. Хлеб — свежий, Тимкин, с хрустящей коркой занял почётное место. Масло. Солёные грибы. Кувшин с квасом. Домашняя еда для своих, после длинного дня.

Гриша сидел во главе стола.

Матвей молча отодвинул стул, Тимка подложил подушку, чтобы мелкому было повыше, и Гришка уселся с достоинством полководца, который вернулся с войны. Колпачок он снять отказался.

— Я ещё на службе, — объяснил он Варе, которая пыталась его снять.

— Ты за столом, — сказала Варя.

— Повар всегда на службе, — отрезал Гришка, и Варя отступила, потому что спорить с ним по кулинарным вопросам было бесполезно.

Мы расселись. Матвей — рядом со мной, как всегда. Тимка — напротив, потому что Тимку нельзя сажать рядом, он разговаривает локтями. Макар — с краю. Варя — между Гришкой и Машей, которая пришла вместе с Аглаей Павловной с ленточкой в волосах и сразу полезла к Гришке обниматься. Гришка обнимание стерпел, но попросил не трогать колпачок. Остальная наша детвора, закончив тискать Гришу, тоже расселась рядом.

Наташа села рядом с Тимкой и тут же начала что-то тараторить, размахивая руками. Тимка тараторил в ответ. Вместе они создавали шум, которого хватило бы на целую ярмарку.

Я разлил квас, оглядел всех.

— За первую победу! Молодец, сын! Ты им показал! — я отсалютовал Грише кружкой.

Гриша порозовел и уткнулся глазами в стол. Отальные заорали и захлопали.

Потом Варя подала похлёбку, и все набросились на еду с такой жадностью, будто не ели неделю. Весь день на арене и ни крошки во рту.

Маша кормила Гришку с ложки, хотя он отбивался и говорил, что сам умеет. Маша не слушала. Она решила, что победитель заслуживает особого обращения, и переубедить её было невозможно.

Я сидел и смотрел на своих. Утром мне казалось, что этот день никогда не кончится, а сейчас он заканчивался вот так — похлёбкой, хлебом и Тимкиным хохотом.

Хорошо.

Двери грохнули так, что Макар дёрнулся к ножу.

— Свои! — заорал знакомый голос, и в комнату ввалился Елизаров.

Данила Петрович сиял всем лицом, бородой и даже пуговицами на парадном кафтане. В одной руке он тащил бочонок с вином, в другой — увесистый кошель, который позвякивал на ходу.

— Сашка! — он грохнул его на стол и распахнул руки. — Сашка, рыжая ты зараза! Я поставил на Гришку! Все смеялись и крутили у виска, а я поставил! И знаешь сколько выиграл⁈

— Сколько? — спросил Тимка, вытягивая шею.

— Столько, что тебе, Тимка, и не снилось! — Елизаров плюхнулся на лавку, которая жалобно скрипнула под его весом, и начал разливать вино мне, Варе и Зотовой. — Все эти столичные умники ставили на Батиста! Все до единого! Десять к одному давали! А я, Данила Петрович Елизаров, посмотрел на мелкого в колпачке и сказал — беру!

— Вы на меня ставку делали? — Гришка приподнялся на подушке.

— Как на чемпиона, Гришенька! — Елизаров потянулся через стол и потрепал его по макушке, сдвинув колпачок. — Как на абсолютного чемпиона!

Гришка обдумал это и кивнул с достоинством, решив, что чемпион — это приемлемо.

Елизаров поднял свой кубок и встал. Лавка облегчённо вздохнула.

— Так вот, — Данила Петрович обвёл взглядом стол, и лицо его вдруг стало серьёзным. Ненадолго — на одну секунду, — но за эту секунду я увидел в его глазах благодарность, которую обычно за купеческой хитростью не разглядишь. — За маленького великана, который сегодня утёр нос всей столице. И за большого рыжего дурака, который поверил в него и не ошибся.

— Это за какого это за дурака? — уточнил я.

— За тебя, Сашка. За кого ж ещё.

Мы выпили. Вино у Елизарова было отличное — тёмное, с вишнёвой ноткой. Превосходное вино.

Гришке налили квасу.

— А мне вина? — спросил он.

— Через двенадцать лет, — сказал я.

— Через десять, — поторговался Гришка.

— Через двенадцать. И не торгуйся, ты повар, а не купец.

Гришка вздохнул, но торговаться перестал. Взял квас и чокнулся с Машей, которая подняла свою кружку с молоком.

Елизаров уселся обратно и начал рассказывать в подробностях, кто сколько поставил, кто проиграл, кто чуть не подрался у букмекера, когда объявили результат. Тимка слушал с открытым ртом. Наташа хохотала и колотила кулаком по столу. Матвей улыбался в свою кружку.

* * *

Елизаров ушёл к вечеру, оставив полный кошель, который положил на стол перед Гришкой со словами «это твоя доля, чемпион». Гриша посмотрел на кошель, потом на меня, и я кивнул — бери, заслужил. Он убрал его под подушку на стуле и тут же забыл, потому что Маша принесла ему пирог, а пирог он важнее золота.

Вскоре Гриша уснул. Сначала боролся — сидел прямо, моргал, держал глаза открытыми, — но похлёбка, тепло и длинный день сделали своё. Голова его опустилась на стол, колпачок съехал набок, и через минуту он уже сопел, уткнувшись носом в рукав кителя. Варя осторожно вытащила из-под его щеки ложку и накрыла его шалью.

Маша заснула раньше, ещё у Зотовой на коленях. Аглая Павловна отнесла её наверх, уложила и вернулась допить чай. Она улыбалась.

Наташа ушла домой, пообещав вернуться на рассвете. За столом остались я, Матвей, Тимка и Варя. И спящий Гришка под шалью.

Я отодвинул пустую кружку, облокотился на стол и посмотрел на Тимку.

— Завтра твой выход, — сказал я. — Не думай о победе. Просто оторвись по полной. Не зря же мы для тебя печь делали.

Тимка расплылся в улыбке и боднул меня лбом в плечо.