Глава 17

Глава 17

Семь дней после увольнения я не выходила из дома.

Ну, то есть формально я выходила — в аптеку за мамиными таблетками, в магазин за гречкой и курицей, дважды в прачечную. Но душой я была в чёрной дыре, которая разверзлась у меня в груди в тот момент, когда я сказала «прощай, Дмитрий».

Мама молчала три дня.

Потом не выдержала.

— Варь, — сказала она, входя в мою комнату без стука (она всегда так делала, и это бесило меня с детства). — Ты собираешься жить или будешь лежать пластом до Нового года?

— Я думаю, мам, — простонала я в подушку.

— О чём? О том, какой ты была дурой, что ушла? Или о том, каким он был козлом, что не остановил?

Я села на кровати. С растрёпанными волосами, без помады, в его футболке, которую забыла вернуть. В той самой, чёрной, которая пахла им — табаком, солью, корицей. Я стирала её три раза, но запах не выветривался. Или мне только казалось.

— Он не сказал мне, мам, — сказала я. — Две недели молчал. Думал, уехать или остаться. И даже не спросил.

— А ты спросила его?

— О чём?

— О том, что чувствуешь ты. Ты ему сказала, что любишь?

Я замолчала.

Потому что не сказала.

Ни разу.

— Вот, — мама села на край кровати и погладила меня по голове, как в детстве. — Вы оба дураки. Ты боишься признаться, потому что он тебя бросит. А он боится признаться, потому что... ну, потому что он мужик, и у него вместо сердца — кусок льда.

— Не кусок льда, — возразила я. — Он хлеб печёт по ночам.

— Хлеб?

— Ржаной. В пять утра. Когда не спит.

Мама посмотрела на меня с каким-то новым выражением. Не жалостливым — понимающим.

— Варь, — сказала она. — Мужик, который печёт хлеб по ночам, не может быть ледяным. Он просто боится. Так же, как ты.

— Чего он боится?

— Что его не выберут. Что он не достоин. Что его бросят, как только увидят настоящего. Ты думаешь, у тебя одной комплексы? У него тоже.

Я хотела сказать, что у Дмитрия Гордеева не может быть комплексов. Что он — скала. Что он — тиран и циник, который орёт на подчинённых и ест мои круассаны с таким видом, будто делает мне одолжение.

Но потом вспомнила его лицо в ту ночь, когда он сказал: «Я никогда не говорил женщине, что люблю её».

И как он хранил мои записки в бумажнике.

И как он месил тесто голый по пояс, потому что не мог уснуть.

— Что мне делать, мам? — спросила я слабым голосом.

— Решать тебе, дочка. Но лёжа на диване ты ничего не решишь.

Она встала, поправила халат и вышла.

Я осталась одна.

В его футболке.

С его запахом.

С мыслью, что, возможно, я совершила самую большую ошибку в своей жизни.