Отрывок 2
Наверное, я бы даже успела скиснуть и заскучать, если бы в моей жизни не было Андрея. Это ради него я похудела на двадцать килограммов, когда мне осточертело, что он дразнит меня Пухляшом. И хоть прозвище осталось, как приклеенное, и не было на свете силы, которая бы заставила Орловского передумать и перестать меня так называть, изменения пошли мне на пользу.
В шестнадцать я окончательно расцвела, на меня стали засматриваться парни, с одним из них я даже пробыла в довольно долгих отношениях по меркам подростков, у которых вечный ветер в голове. Целых полгода. Правда, дальше поцелуев и объятий дело не дошло, но зато я поняла, что привлекательна. И что извечные шутки Орловского, который отпускал их в мою сторону по поводу и без, - уже не раздражают и не злят как раньше. И теперь я могу сносить их стойко, а не прячась в своей комнате и не вымачивая в слезах подушку, как то было в тринадцать.
Всё менялось, но одно оставалось константой - в моей жизни был Андрей. Правда, будучи подростком, я и представить не могла, что однажды он станет моим шефом, но даже с этим смирилась довольно быстро.
- Ты помнишь, что завтра ресторан закроется на спецобслуживание? - спрашивает у меня тётя Таня ближе к закрытию «Стяга» в один из летних дней.
Разумеется, я это помню. Вот только присутствовать на мероприятии, на котором мне могут быть и не рады, не планирую. Даже если это…
- Да, помню, у вашего сына день рождения, Татьяна Алексеевна.
- И я надеюсь, ты поможешь приготовить ужин.
- Я?
- Да, ты.
Она кивает, и за показной серьёзностью и деловым тоном мне мерещится улыбка. Как будто знает что-то, что неведомо даже мне.
- Почему я? В ресторане же есть другие повара.
- Потому что на тебя я могу положиться. Ты мне практически родная.
- Угу. Вам да. А вот Андрей может быть и не рад этому.
- Глупости. Он тебя любит.
Она проводит по моему лицу рукой в знакомом с детства жесте и отходит, оставляя меня в полном недоумении. Орловский меня… любит? Что за несусветная чушь? Этот тип любит только себя и ещё - подтрунивать надо мной. А больше ничего. И даже если тётя Таня имела ввиду любовь, которая бывает у брата к сестре - я в это не верю. Андрей испытывает ко мне какие угодно чувства, но только не любовь. И убедить меня в обратном практически невозможно.
В зале народу не слишком много, но создают они столько шума, что я раз за разом выглядываю из кухни из чистого любопытства посмотреть, кто приехал на день рождения Орловского. Хрупкую блондинку, будто бы сделанную из фарфора, я замечаю сразу. И с первого же взгляда она мне решительно не нравится. Особенно то, как нарочито смеётся, как кладёт руку на колено сидящего рядом с ней Андрея. А он вместо того, чтобы встать и отойти, очень даже флиртует с ней в ответ. Хотя, встать и отойти он должен только в моих фантазиях, обычно Орловский всегда не прочь вот так поулыбаться всяким блондинкам, брюнеткам и рыжим.
- Вер, а кто это там рядом с Андреем Николаевичем? - как можно более равнодушно спрашиваю у су-шефа и по совместительству «справочного бюро» всего ресторана.
Вера знает всё и обо всех за редким исключением, но не треплется на каждом углу, не сплетничает и не обсуждает чужую жизнь, просто знает и всё. Выглянув из-за двери в кухню, хмурится некоторое время, а потом выдаёт, повернувшись ко мне:
- Так это же девушка шефа.
Следующий вопрос так и застывает на моих губах, когда я перевариваю то, что мне рассказала Вера. У Орловского есть девушка, а я узнаю это вот так, вскользь? Застав его практически на месте преступления с оружием в руках?
- Оу. И давно они вместе?
- Нет. Пару месяцев назад познакомились в самолёте.
- Ясно. А чего он её скрывал?
- Кого?
- Ну, девушку свою.
- Где скрывал?
- Понятно. Это просто я не видела их вместе.
- Наверное. Ладно, давай закуски подавать.
- Угу.
В этот раз чувство, что кто-то не только покусился на «моё», но ещё и успел это самое «моё» у меня забрать, особенно острое, почти невыносимое. Нет, подумать только! У Орловского есть девушка, а я об этом ни сном, ни духом. И никто меня даже уведомлять об этом не собирался.
Срывая злость на ни в чём не повинном томате, я яростно кромсаю его на части, пока он не становится похож на пюре. Сальса из свежих овощей превращается в разноцветное месиво. И я чувствую удовлетворение, раскладывая её по салатникам.
Горячим занимается Вера, что даёт мне возможность немного остыть, выйдя из ресторана в заднюю дверь. И снова там меня ждёт сюрприз - Орловский собственной персоной. Один. Стоит боком ко мне, курит, зажав сигарету в зубах и засунув руки в карманы джинсов. Пока я размышляю, ретироваться мне по-тихому или просто развернуться и уйти - Андрей ведь всё равно не заметит - Орловский цедит, перекатив сигарету в уголок рта:
- Пухляш, сегодня твои кулинарные способности выше всяких похвал. Вот та каша из овощей… я не совсем понял, почему её было не перелить в стаканы?
Он поворачивается, и в глазах его замечаю улыбку. Или насмешку? Сейчас, когда мой мозг затуманен слишком долгим пребыванием в жарком помещении кухни, я не сразу могу разобрать, чего во взгляде Орловского больше.
- Я подумала, что твоей цапле будет удобнее клевать её с тарелки.
Сама не знаю, какой чёрт тянет меня за язык в этот момент. Охарактеризовать девушку шефа, да ещё и таким эпитетом - не лучшая идея. А уж показать, что её наличие меня задело - это просто «эпик фэйл».
- Моя… цапля?
Вместо того, чтобы послать меня ко всем чертям, Орловский запрокидывает голову, и из его груди вырывается громкий смех. Я некоторое время наблюдаю сначала за тем, как выпадает из его рта сигарета, потом - за смеющимся Андреем. Помимо воли губы мои тоже растягиваются, и сдерживать это выше моих сил.
- Ладно, Пухляш. На сегодня тебе задание такое, - отсмеявшись, возвращается к разговору Орловский. - Сейчас переодеваешься и я тебя приглашаю принять участие в праздновании. Идёт?
- С чего бы вдруг? Я из твоих гостей только тётю Таню знаю.
- И?
- Без «и».
- Ну пообщаешься с ней, познакомишься с остальными. С цаплей вон.
В его глазах теперь точно насмешка - её уже не спутать ни с какими улыбками и прочими приступами веселья. Наверняка ожидает, что я откажусь и сбегу куда подальше. Например, домой. И это было бы весьма мудрое решение, но вместо него я киваю и говорю, как ни в чём не бывало:
- Окей. Сейчас только фартук сниму.
- Жду и надеюсь, Пухляш, - доносится мне в спину.
В такие моменты мне начинает казаться, что я вернулась в свои тринадцать. И мне приходится очень стараться, чтобы прогнать это дерьмовое ощущение.
Переговариваясь с тётей Таней под бокал вина и вполне сносное каре ягнёнка, приготовленное Верой, я раз за разом возвращаюсь взглядом к сидящей неподалёку парочке. Цапля, которую зовут ожидаемо вычурно Миленой, ластится к Орловскому, а тот, не обращая внимания на то, что не один, поглаживает её по колену, и с каждой минутой его рука поднимается всё выше, задирая край и без того короткой юбки.
На меня внимания он не обращает, но это привычно.
- Лапуль… ты чего, уснула? - слышу голос тёти Тани и вздрагиваю, переводя на неё взгляд.
- Нет, я задумалась.
- А! Так что тебе по цвету кажется? Если перекрасим стены в белое и синее?
- Будет хорошо. Только ресторан тогда закрывать придётся же.
- Ну, да. Я же тебе сказала, на неделю, не больше. Ты вообще меня слушала?
Конечно, я её слушала, но явно не слышала. Почему-то вид того, как Орловский весь погружён в свою цаплю, нервирует меня настолько, что все мои слуховые способности как ветром сдувает.
- Пухляшик, скажи мне, как ты относишься к карри? - внезапно спрашивает у меня Андрей, чем вводит в состояние ступора.
- К карри?
- Да. Мы тут с Миленой спорим, что настоящее индийское карри нужно подавать в таком виде, в котором его подают в Индии - очень острым. А ты что об этом думаешь?
- Ты имеешь ввиду обычным людям в ресторане?
- Да, именно это я и имею ввиду.
- М… Не все любят острое.
- Вот! Это я тебе и говорила, - вступает в беседу Милена, смерив меня холодным взглядом серых глаз.
- Кто не любит - просто не будет заказывать. Я вот люблю остренькое.
Его взгляд останавливается на моих губах, и я чувствую, как в лицо ударяет краска. Что за намёки в присутствии матери и девушки? Или мне снова мерещится то, чего на самом деле нет?
- Тогда в меню надо написать десять восклицательных знаков рядом с ним. Чтобы заказывали только самые отчаянные.
- Ты думаешь, острое любят только самые отчаянные? - вскидывает бровь Орловский. - Значит, я очень отчаянный.
- И скромный.
- Не без этого.
Подмигнув мне, он снова возвращает всё своё внимание цапле, а я чувствую себя обделённой. Что это вообще было сейчас? Попытка втянуть меня в разговор? Разрешить какой-то странный спор? Показать что-то ещё, что мне даже не объять своими мозгами?
Пока Милена, подпустив в голос капризных ноток, интересуется скоро ли будет торт, и явственно намекает на то, чем бы хотела заняться вместо того, чтобы оставаться здесь с гостями, в моей голове зреет дурацкий план. Но чем больше он обретает оформившиеся черты, тем больше я нахожу его гениальным.
Извинившись, я снова возвращаюсь на кухню. Если шеф любит поострее - он это получит.
В холодильнике как раз лежит заготовленное на завтра песочное тесто. Сделать к нему начинку из ревеня - дело десяти минут. И - мой секретный ингредиент на этот прекрасный вечер - перец халапеньо. Его не экономлю - бросаю сразу два. А подумав, добавляю третий. И много-много корицы.
Отправляя пирог в духовку на пятнадцать минут, понимаю, что выходка попахивает чем-то настолько детским, что мне наверняка станет стыдно сразу после того, как Орловский отведает угощение. Впрочем, в тот момент я даже не подозреваю, чем всё это закончится на самом деле.
- Дай угадаю, - произносит Андрей с улыбкой Чеширского кота на красиво очерченных губах. - Цианид?
Он подносит к лицу пирог, густо украшенный сливками, и вдыхает аромат.
- Неа.
- Мышьяк?
- Нет. Пирог с ревенём, помнишь, такой готовила твоя бабушка? Ну, не совсем такой, её пирог уже не повторить. Но всё равно - с днём рождения!
Орловский смотрит на меня с недобрым прищуром в карих глазах. Неужели почувствовал аромат халапеньо? Он может, он же шеф… И не успеваю я придумать что-нибудь, чтобы он уже попробовал этот чёртов пирог, Андрей подносит его ко рту и откусывает едва ли не треть от поднесённого куска. Сначала жуёт молча, а потом… Потом случается ужас, который я запоминаю на всю свою жизнь. Он роняет тарелку с недоеденным пирогом на пол, делает жадный глубокий вдох и хватается за горло.
А я стою, как вкопанная и смотрю на Орловского, чувствуя, как моё тело парализует ужас. Всё это время Андрей не сводит взгляда с моего лица. И пытается схватить хоть глоток кислорода ртом.
Но там всё не настолько остро! Не настолько, чтобы от одного кусочка он едва не задохнулся.
- Господи, скорую! - кричит кто-то рядом со мной. - Скорую, срочно!
Орловский оседает на диван, продолжает свои попытки сделать вдох. Меня отталкивают в сторону, суетятся вокруг Андрея.
- Что ты положила в пирог? - кричит мне в ухо цапля. А может, это вовсе не она. Всё равно… Главное ответить, ведь это сможет хоть немного помочь Орловскому?
- Халапеньо.
- Какая же ты дура!
И в этот момент я с ней полностью согласна.
Я не знаю, как, но меня допускают посидеть в больничном коридоре. На самом крайнем стуле, где-то в сторонке от остальных, отправившихся вместе с Орловским сюда, в эти мрачные казённые стены. И я сижу, глядя на носки своих кед, почти не поднимая головы.
Мне ужасно стыдно. Так стыдно, как не было даже тогда, когда я творила свои шалости. Например, выкрашивала лаком для ногтей шевелюру Андрея. Тогда мне было десять, сейчас в два с лишним раза больше, и шутки у меня теперь такие, что едва не довели Орловского до смерти.
- Ты как? - интересуется тётя Таня, подсаживаясь ко мне.
- Хочется сдохнуть. Особенно от вашего вопроса.
- Глупости. Ты же не знала, что у Андрея аллергия именно на этот вид перца.
- Не знала. Правда, не знала. Но если бы не дурацкое желание над ним подшутить…
- Ну, ваши отношения всегда были такими… чему тут удивляться?
И ведь не поспоришь. Даже отрицать, что у меня и Андрея в принципе были отношения - глупо. Какие-то больные и болезненные, но ведь были. С той самой секунды, когда я зарядила ему игрушкой в лоб.
- Как он? - Я всё же отрываюсь от созерцания своей обуви и перевожу взгляд на тётю Таню, по пути цепляя глазами цаплю. Она смотрит на меня презрительно, и я её понимаю. Будь я на месте Милены, последний человек, которого я бы хотела здесь видеть - тот, который едва не отправил в морг её парня.
- Нормально. Приступ сняли, но теперь - никакого халапеньо!
Тётя Таня устало улыбается, я тоже предпринимаю попытку ответить ей взаимностью. Но получается как-то хреново.
- Он просил тебя зайти к нему.
- Кто?
- Как - кто? Андрей.
- Зачем?
- Я не знаю.
- Зато знаю я. Попробует прибить меня штативом для капельницы и будет прав.
- Глупая. Он не сердится.
- Почему?
- Я же сказала, что он тебя любит.
Очень хочется запротестовать. Но сейчас, когда меня гложет непереносимое чувство вины, я даже не пытаюсь этого сделать.
- Значит, мне можно к нему зайти?
- Нужно!
Орловский лежит на больничной кровати, и от одного только этого осознания хочется совершенно трусливо развернуться и сбежать. Но я просто подхожу и встаю в полуметре от него. Кажется, он спит, что даёт мне возможность стоять и смотреть на него, отмечая какие-то вещи, которые раньше казались совсем неважными. Как он хмурится во сне, например. Точно так же, как в детстве, когда ему было семь, а мне шесть, и он пытался меня «строить». Как же давно это было! Кажется, в какой-то другой жизни, где были совсем другие Андрей и Рита.
- Пухляш, ты во мне дыру проделаешь, - жалуется он, не размыкая глаз, чем заставляет меня инстинктивно отступить на шаг. - И я совсем не о щедрой порции халапеньо в моём желудке.
- Я…
Что - я? Вот что мне ему сказать? Не виноватая я, эта идея сама пришла? Или может: прости меня, я больше не буду?
- Да? - уточняет он, приоткрывая глаза и вперившись в меня взглядом.
- Мне очень жаль, что всё так вышло, - говорю то, что крутится на языке с того момента, как Орловский стал задыхаться на глазах у изумлённой публики. - И ты мог бы предупредить, что у тебя аллергия на халапеньо!
- Да-а? Как бы это выглядело, по-твоему? О! Какой чудесные пирог с ревенем! Только я его есть не буду, у меня аллергия на один из его компонентов, а именно - на перец?
- Да, глупо, согласна.
- Более чем.
Я поджимаю губы, не зная, что ещё добавить. В принципе, всё, чего бы ни пожелал мне сказать сегодня Орловский, я заслужила на все сто. Но и продолжать оправдываться не хочется. Я виновата и знаю это. И он тем более знает, что я это знаю.
- Почему ты меня позвал сюда?
- Потому что в курсе того, как ты станешь изводиться.
Его слова - словно удар под дых. Потому что совершенно не соответствуют моим праведным желаниям оправдаться. Орловский словно знает обо мне что-то, что доступно только ему. Например, как я стану корить себя, на чём свет стоит, когда останусь одна. И хочет избавить меня от этого. Несмотря на то, что я его едва не убила. Пожалуй, это самое суровое наказание для меня.
- Андрей… - тяну я, и в моём голосе слышатся те нотки, которые кажутся несвойственными мне от слова «совсем».
- Да, Пухляш?
- Почему у нас с тобой всё так?
Боже, нет. Мне совсем нельзя задавать ему этот вопрос. Там, в коридоре, его девушка, которая подходит Орловскому на все сто. Красивая, изящная, умная… впрочем, в последнем я сильно сомневаюсь. А я стою тут, рядом с парнем, которого знаю с самого детства, и задаю ему наиглупейший вопрос.
- Как - так, Рита?
Он впервые за очень долгое время называет меня по имени, и это совершенно запрещённый приём. За такое Орловского в принципе стоит приговорить к пожизненному сроку. Потому что это сбивает мою вселенную с привычной оси.
- Странно. Не как у людей.
- И тебе это не нравится?
- А тебе?
- Ответь первая.
- Я… не знаю. Для меня это привычно.
- Но ты всё равно задалась вопросом: «почему всё так?»
- Именно.
- Значит, привычное перестало тебя удовлетворять.
- И сейчас у меня новый вопрос. С чего ты вдруг решил поднять эту тему?
- Я? Кажется, поднять её решила именно ты.
- Значит, тебя всё устраивает?
- Дай подумать.
Он делает вид, что крепко размышляет, а я уже знаю, что ничего хорошего не услышу. И точно - стоит только Орловскому «что-то решить», как он переводит на меня взгляд и произносит:
- Меня всё полностью устраивает, если только ты прекратишь меня травить перцем халапеньо.
Это настолько ожидаемо и одновременно неожиданно, что мне хочется истерически рассмеяться. Сама не пойму, почему вдруг начала ждать от Андрея какого-то иного ответа. Особенно сейчас - когда он лежит на больничной койке, где очутился исключительно благодаря моим стараниям.
- Окей. Тогда договорились.
Я вскидываю руки вверх, будто хочу сдаться, и Орловский смотрит на меня с непониманием в тёмных глазах.
- Больше никакого перца - это раз. И два - нас обоих всё полностью устраивает.
Почти добежав до двери в палату, я слышу окрик Андрея:
- Пухляш…
Впрочем, когда оказываюсь в коридоре, мне удаётся убедить себя в том, что услышанное мне привиделось.