38

Меня забрасывают в хлев.

Здесь довольно темно; из освещения и вентиляции — маленькое окно с решёткой, в которое разве что можно просунуть руку. А ещё здесь дурно, до тошноты, воняет экскрементами, потом и гнилью.

— Думай, шлюшка. Через час я приду. — бросает бандит.

Я отползаю в угол по грязной соломе, пока за мной защёлкивают дверь.

Хочется хотя бы дыхание успокоить, но от запаха тошнит, и голова кружится. Я делаю маленькие вдохи и выдохи — и вздрагиваю, заметив движение в углу.

Приглядываюсь.

Я не одна.

Раздаются тихие всхлипы.

Две молодые девушки, примерно моего возраста, жмутся друг к другу. Их одежда пропитана грязью, волосы висят паклями, на лицах — ссадины.

— Кто вы? — спрашиваю я.

Одна из них поднимает на меня голубые, удивительно чистые глаза. Их видно даже в полутьме. Её ухо кое-как забинтовано, а ткань пропитана свежей кровью.

— Эстер, — шепчет она еле слышно и показывает на другую. — Сандра. Моя сестра. Мы здесь… уже семь дней.

Когда она произносит последнее, глаза становятся влажными.

Если за семь дней за них не заплатили выкуп и не вытащили — значит, дело плохо.

Я окидываю взглядом бледную Сандру: её глаза прикрыты, словно даже моргание даётся ей с трудом. Замечаю, что у неё забинтована рука и… не хватает мизинца.

— Лина, — представляюсь я, ощущая полнейшее отвращение к себе самой.

Я всё это заслуживаю.

Отец причастен к этому.

Сколько таких девчонок было похищено ради выкупа? И скольких выкупили?

Беда в том, что в Италии, как только заявляешь в полицию о похищении, — счета семьи блокируют, чтобы не позволить финансировать преступные группировки.

Жестокая мера пресечения, которая обрекает жертв на смерть сразу, как только семья ищет помощи у полиции.

Если девушек ещё не выкупили — то всё очень критично.

И я… я причастна к этому, потому что мой отец участвовал и организовывал весь этот кошмар.

Я крепко сжимаю зубы, ощущая тягучую вину внутри. Нет, я точно заслужила смерти.

Ну что, папочка, смотри, любуйся.

Сестра Риччи… Больно подумать о том, что она пережила. Видя этих девушек и понимая, что таких было много, я начинаю понимать его мотивы.

— Это… наш последний вечер, — продолжает девушка, подтверждая мои опасения. — За нас так и не заплатили. Я… я не хочу умирать… — всхлипывает она.

В её голосе — боль и усталость от бесконечного ожидания.

Сердце разрывается и утопает в грязи. Я не могу сказать этим девчонкам, что всё будет хорошо, потому что сама в этом сомневаюсь. Я не могу их успокоить или чем-то помочь…

Выходит, что я до последних минут своей жизни — никчёмная и бесполезная папина дочка.

Думай, Лина…

Я должна верить, что Каррас меня найдёт, иначе я сойду с ума раньше, чем меня запихнут в стойло к свиньям.

Проходит около получаса. Кусочек неба в маленьком окне становится розоватым — значит, приближается закат.

Снаружи доносятся голоса. Я слышу лязг цепей, возможно, звук заряжаемого оружия. Они готовятся.

Кто-то открывает дверь, и я глотаю немного свежего воздуха.

— Ну, давай. Говори, — на меня направляют дуло пистолета.

— Но… ещё же не прошло часа! — удивляюсь я.

— Босс решил, что тебя нужно поторопить. Ну!

— Я… я не знаю. Я думаю… — дрожащим голосом подбираю слова.

— Чтобы тебе быстрее думалось, мы начнём с них, — бандит переводит пистолет на девушку с чистыми голубыми глазами.

Она беззвучно содрогается, будто от страха и боли.

Меня охватывает такая паника, которой я ещё никогда не чувствовала. Даже с Каррасом.

— Нет. Пожалуйста. Я вам расскажу всё. Только оставьте их в покое.

Бандит мерзко хмыкает, а девушки вздрагивают.

— Ну же, рассказывай, как его убить.

— Есть… особый кинжал. Какой-то жрицы… — лихорадочно вспоминаю всё, что знаю, пока мужчина игриво двигает дулом в сторону хныкающих от ужаса девушек, они пытаются прикрыть друг друга от угрозы. — Его надо вонзить в грудь.

Я говорю правду. Сдаю всё, что знаю. Пусть Каррас сам с ними разбирается. Почему-то за него я не волнуюсь, а вот за невинных девушек — да.

— Какой к чёрту кинжал? Неужели нет чего-то типа чеснока или святой воды? — недовольно хмурится бандит.

— Не знаю.

— А кто знает, Лина? Откуда у тебя эта информация? Может, ты сейчас придумываешь про кинжал, чтобы нас отвлечь?

Он склоняется к дрожащей Эстер, хватает её за светлые волосы и вставляет дуло пистолета прямо ей в рот. Её колотит так, что я слышу, как зубы стучат о ствол.

Чувствую, как стяжки давят на руки, ладони потеют, в глазах темнеет. Грудь рвёт изнутри.

— Я читала об этом в книгах. В учебниках по археологии. В отчётах о раскопках. Там было предположение об использовании этого ножа… Я клянусь.

Я выпаливаю первое, что приходит в голову, моля всех, кого только можно, чтобы этот придурок не полез проверять. Для убедительности делаю уверенный и умный вид, даже если понятия не имею, существуют ли такие учебники или отчёты по археологии. Даже если внутри каждая клеточка вибрирует от ужаса.

Бандит внимательно всматривается в моё лицо, а затем медленно вытаскивает дуло изо рта девушки и, словно тряпичную куклу, швыряет её на пол.

Спина покрывается мурашками. Я в таком ужасе, что даже не чувствую запахов, и, кажется, пропадает слух.

Он поверил.

Сейчас главное — не сморозить глупость и не выдать себя.

— И где этот кинжал сейчас?

Я нервно сглатываю. Нужно продолжить играть уверенность.

— Он лежит в архивах Национального музея истории в Сассари, — придумываю я на ходу. — Но туда пускают только по пропуску.

Делаю серьёзный вид.

Бандит хмыкает.

— Думаешь, мы не найдём способа туда проникнуть?

Я имитирую удивление на лице, что явно тешит самолюбие ублюдка.

— Идём. Ты нарисуешь, как выглядит этот кинжал, — приказывает мужчина.

По блеску в его глазах я понимаю — как только закончу с рисунком, он меня убьёт.

Я выхожу из хлева на ватных ногах. Ощущение, будто я вообще перестала чувствовать свои конечности. Бросаю взгляд на девушек, жмущихся в угол. На их лицах — не только страх, но и усталая обречённость. Они словно скот, который готовят на убой, и просто ждут своего часа.

И я… я так и не смогла ничем им помочь.

Каждая грёбаная минута в этом гиблом месте — на подсчёт. Неверное движение, твоё или чужое — и ты не жилец…

Бандит проталкивает меня вперёд. Я спотыкаюсь о порог и неуклюже валюсь на землю под чью-то похотливую шутку.

Поднимаюсь. Шагаю.

Вскоре, мужчина заталкивает меня в одну из хибар, провонявших дымом и потом, и закрывает дверь на щеколду.

Мы остаёмся одни. Он выдаёт ручку, приказывает рисовать, а сам садится напротив — на прогнивший диван, широко расставив ноги.

Я беру ручку, но пальцы не слушаются. Она выпадает несколько раз. Пару раз — специально.

— Я не могу двигать руками, — показываю ему свои посиневшие конечности. — Я сделаю это быстрее, если ты освободишь меня.

Бандит смотрит на меня с недоверием.

— Я всё равно никуда не смогу убежать.

Он задумывается.

— Хорошо, — и как-то пошло улыбается, оголяя свои гнилые зубы.

Похоже, зубы здесь чистить негде.

— Только если после этим руками ты сделаешь кое-что ещё, — он демонстративно кладёт ладонь себе на пах. — А может, и губками.

Вот же пошлый ублюдок. Я натягиваю улыбку, хоть меня и тянет на рвоту.

Что ж, он сам напросился. Если я и сделаю это, то это будет последним разом — и для меня, и для него.

Бандит довольно ухмыляется. Встаёт, разрезает стяжку, а потом проводит грязным пальцем по моей щеке, будто вытирая засохшую кровь.

Меня сейчас вывернет, но я сдерживаюсь.

Массажирую затёкшие руки, наконец двигаю пальцами и принимаюсь за рисунок, пока ублюдок, не сводя с меня глаз, достаёт из штанов свой орган и начинает себя трогать.

Я крепко сжимаю зубы, сдерживая рвотные позывы и продолжаю обводить линии.

Внезапно снаружи раздаётся стрельба.

— Каццо!* — бандит подскакивает, забывая подтянуть штаны, открывает щеколду и выглядывает наружу.

— Порка троя!* — снаружи доносятся ругательства, а моё сердце начинает биться сильнее.

Знакомый шёпот врезается в мою голову.***Примечание от автора:Каццо/Порка троя — ненормативная итальянская лексика. (Если надо, я расшифрую😅)