42

Прошла неделя. Семь дней, которые превратились в странный, бытовой аттракцион. Каждое утро под окнами нашей хрущевки замирает черный внедорожник. Водитель молча открывает дверь, везет нас с Олей в институт, а после лекций — доставляет обратно.

Странно, но мне действительно стало легче. Мозг, который раньше в панике считал минуты до начала смены в ресторане, теперь наконец-то начал слушать преподавателей. Буквы в учебниках перестали быть враждебными.

Больше не бегу. Читаю. По совету Руса я нашла архивы реальных судебных дел. Теперь сухая теория в моей голове превращается в живые схемы.

Ищу лазейки, представляю, как можно вывернуть статью, и чувствую азарт, которого раньше не было.

Но в этой новой, комфортной студенческой жизни не хватает главного.

Его.

Руслан не приезжает. Не звонит. На мои редкие сообщения приходят сухие, рубленые ответы: «Ок», «Занят», «Водителю поручи привезти».

Тот ужин в честь «поломки» у Карины прошел мимо меня — Рус второй раз так и не позвал, а напрашиваться я не умею.

Вечерами я сижу на кухне, пока баба Зина ворчит про «заморских принцев», и снова лезу в сеть. Экран телефона жжет пальцы. Снова те же заголовки, новые фото с благотворительных приемов.

На них он — безупречный, со своей холодной уверенностью в глазах. И рядом Агнесса. Она смеется, касается его руки, и все выглядит так, будто помолвка — это не «блеф для акций», а самая настоящая реальность.

Смотрю на наше с ним единственное фото в зеркале его холла, которое я сделала втайне, и чувствую себя дурой.

Может, тот день на берегу реки был просто его способом красиво попрощаться? Может, он просто дает мне время привыкнуть к тому, что его в моей жизни больше не будет?

Внизу живота снова завязывается самый тугой узел, но теперь в нем нет жара. Только холод и обида.

Так проходит месяц. Тридцать дней, за которые Руслан превратился в призрака. На мои сообщения он отвечает сухими сводками: «Жив. Занят. Будь дома». Его тон на расстоянии кажется ледяной стеной.

Я мечусь по квартире, грызу чипсы над учебниками и уже всерьез подумываю, не галлюцинациями ли были те ночи в его кабинете и спальне.

Баба Зина наблюдает за моими страданиями еще неделю. На вторую она начинает подозрительно молчать.