74

Первые три дня я просто сплю. Проваливаюсь в тяжелый, бездонный сон, из которого не хочется возвращаться. Но стоит мне закрыть глаза, как мозг подкидывает картинки: Рус в аэропорту, Рус за столом в кабинете, Рус на берегу реки.

Я просыпаюсь в поту, хватаясь за простыни, и долго смотрю в потолок, пока сердце не замедляет бег.

На четвертый день я выхожу во двор. После сытного обеда, который мама пыталась мне скормить и который я почти проигнорировала.

— Дай я, пап, — отбираю у отца лопату.

Мне нужно это. Тяжелое, монотонное физическое усилие. Я вгрызаюсь в землю, переворачиваю пласты, чувствуя, как мышцы горят от непривычной нагрузки. Спина ноет, на ладонях скоро появятся мозоли, но это единственное, что заглушает боль внутри.

Каждое движение лопатой — это попытка выкорчевать его из себя.

А еще пропалывать, окучивать, поливать, чистить старый сарай — я хватаюсь за любую, даже грязную работу.

Грязь на руках настоящая, она смывается мылом. А та, что осталась в душе после его предательства, кажется, въелась намертво.

Вечером я сижу на крыльце, разглядывая свои распухшие, красные пальцы. Кольца все еще на мне.

Они мешают работать, цепляются за перчатки, и теперь поддаются, скользят по пальцу, но снять их — выше моих сил. Это мой последний якорь. Моя самая большая ложь самой себе.

Четвертый день в деревне. Дом кажется оглушительно тихим, только часы на стене отсчитывают секунды моей новой, пустой жизни. Отец ушел в лес — чинить изгородь на дальнем выгоне, и мы остались с мамой одни.

Сижу у окна, бездумно глядя на покосившийся сарай. Лица на мне нет — за ночь я выплакала все, что копилось на той бесконечной дороге.

Глаза опухли, губы искусаны в кровь. Мама молча ставит передо мной кружку с чаем, но я к ней не прикасаюсь.

— Ну, будет тебе, Риточка, — она мягко опускает руку мне на плечо. — Сердце-то не каменное, изведешь себя. Ты хоть покажи мне его… Из-за кого так убиваешься? Кто этот ирод, что из тебя всю жизнь выпил?

Телефон давно сел, а зарядку я забыла. Но в папке с документами есть пара фото свадебных, полароидных.

— Вот, — шепчу я, протягиваю ей.

Рус стоит сзади, его мощные руки по-хозяйски лежат на моей талии, а взгляд… в нем столько собственнической нежности, что у меня снова перехватывает горло.

А следом — фото из зала ЗАГСа. Мы оба замерли в торжественном моменте. Мы там выглядим такими незыблемыми, будто весь мир — лишь декорация к нашей истории.

Мама берет фотографии, подносит ближе к глазам, вглядываясь в черты Руслана. Долго молчит.